По дороге домой – пешком тут недалеко – мы обсуждаем то немного полезное, что удалось вынести из этого визита. Я рассказываю про то, что кто-то из великих князей, оказывается, недоволен женитьбой светлости на мне и хотел подобрать ему другую невесту. Не Софью, хотелось бы знать?

Степанов в это время выяснял о настроениях среди великих князей и тоже не слишком преуспел. У Николая Михаиловича оно за последние лет этак шестьдесят не слишком изменилось:

– Да что он, наговорил мне гадостей про императора, конечно же. Я уже не выдержал, говорю: папенька, да я и получше вас про него все знаю. Я с ним, извините, работаю, а не просто хожу в гости к братьям косточки перемыть. Полезного ничего не вынес, конечно, Оленька.

Я осторожно спрашиваю, какие же там претензии, и светлость с досадой отвечает:

– Они всегда одни и те же: для чего же он сидит на троне, почему еще не решил сразу все проблемы страны, мира и человечества, и почему Петербург еще не вознесен в рай со всеми его жителями, – светлость поднимает глаза к серому небу, видимо, чтобы переадресовать эту претензию туда. – На самом деле он, сколько я его знаю, считает, что стоит устроить в стране парламент по образу Франции, так все эти проблемы сразу решатся. Что ж, это самый настоящий Филипп Эгалите, с той разницей, что революции у нас нет и для полной достоверности его еще не казнили.

Вот только одно дело – быть недовольным, и совсем другое – что-то затевать. А с этим пока неясно, тут разговора с одним великим князем, конечно же, мало. Пусть в тысяча девятьсот шестнадцатом году Николай Михайлович и был главным противником политики Николая Второго среди великих князей и возглавлял «великокняжескую фронду», сейчас он может возглавить только «фронду пенсионеров». Только стоит ли из-за этого сбрасывать их со счетов? Неясно. У них, в конце концов, дети есть, можно их на престол посадить.

– А потом, Оленька, мы стали обсуждать бабочек, это тоже бесконечная тема. Слушал, как в его честь назвали еще какую-то бабочку, уже пятую. Знаете, иногда мне хочется тоже открыть какую-нибудь мокрицу, да пострашнее, и назвать: Porcellio scaber Pater Nicolaus!

Светлость не то чтобы хорошо знает латынь, так что, по-видимому, у него эта идея давно.

Мы возвращаемся домой, поднимаемся в подъезд, заходим в квартиру. Степанов помогает мне снять шубку, устало улыбается, говорит, что все, план по общению выполнен до ближайшего юбилея. Жаль только, Василия не было, с ним придется встречаться отдельно и подробно обсуждать нашу прошедшую свадьбу.

Я говорю светлости, что пообещала Есении встретиться с этим Васей завтра, и вот тут-то Степанов мрачнеет по-настоящему:

– Без меня? Ладно, Оленька, что может случится. Если вам захочется его стукнуть, пожалуйста, не по морде. Чтобы следов не оставалось.

Вот и что это такое? Светлость утверждает, что ничего. И что Василий – хороший, в принципе, человек. И улыбается, конечно. Вот только я уже знаю, как он выглядит, когда расстраивается или злится, и улыбаться тут бесполезно.

Чего, интересно, он злится? По настроению это, наверно, похоже на историю с Аладьевым. Самое начало, когда светлость узнал про визит моего бывшего возлюбленного и услышал, как я бестолково сравниваю ситуацию с «Евгением Онегиным». Но тогда он просто подошел и прямо спросил о моих намерениях. А сейчас?

– Оленька, вы – последний человек, в ком я буду сомневаться, – осторожно говорит светлость. – И нет, я не планирую напрашиваться с вами, и даже не думайте переносить встречу. Не все идиотские страхи нужно поощрять, понимаете? И давайте больше не поднимать эту тему, мне неприятно.

– Как пожелаете. Но вы должны знать, что я люблю только вас, а на остальных мне плевать.

Светлость меня целует, но помогает это ненадолго. После ужина он идет читать на диван в гостиной, но я-то вижу, как он смотрит сквозь страницы и, очевидно, мрачно думает о своих приемных родителях и Васе! Представляет, наверно, как я увижу Василия и про него, светлость, забуду. Хотя мы уже встречались с этим господином на свадьбе и ничего.

– Если вы сейчас же не перестанете об этом думать, я вас укушу, – предупреждаю я.

В знак серьезных намерений я сажусь на подлокотник дивана и кусаю Степанова за плечо.

Светлость вздрагивает, поднимает глаза:

– Не кусайтесь, пожалеете, – с похоронной мрачностью предупреждает он.

А все, поздно! Поезд назад не едет. У меня, может быть, появились планы на вечер! Плечо я целую, чтобы не было больно, но потом снова кусаю: за шею, сбоку. Нежное, чувствительное место. И вот здесь, где кожа над ключицей, тоже очень ничего.

Светлость убирает книгу, щурит глаза. Наблюдает. Наконец протягивает руку, чтобы очертить контур моей скулы, и я чуть-чуть прикусываю его пальцы.

– Ах, вы так!..

Он сгребает меня в охапку, целует, не давая ничего сказать. Я засовываю руки ему под рубашку, стаскиваю через голову. Потом светлость снова хватает, прижимает к себе, страстно целует, забирается под платье. От прикосновений бросает в дрожь, белье летит на пол, я горю от желания. Ладони стискивают грудь, ягодицы, и вот пальцы, которые я кусала, уже касаются меня в таких местах, что любой другой получил бы по морде.

Ласки заставляет меня извиваться от нетерпения, потом я оказываюсь под ним. Быстро, глубоко, и когда я вскрикиваю от наслаждения, мне снова закрывают рот поцелуем.

И первое, что светлость произносит, обнимая меня после всего, звучит как:

– Интересно, как там коза?

Я, может, свалилась бы с дивана, если бы светлость меня не обнимал. Определенно, хорошо, что он уже не думает про родителей, но коза?

– А можно мне как-нибудь пояснить ваш ассоциативный ряд?

Светлость отвечает не сразу:

– Сначала, Оленька, я думал про вас. Про то, что я не знаю никого лучше вас, но не суть. Потом я подумал про господина Райнера: интересно, доехал ли он до родни? И потом, соответственно, про козу. У меня она почему-то очень четко ассоциируется с этим господином.

Я прижимаюсь к нему, шепчу, что насчет козы совершенно точно нужно будет потом уточнить. Главное, не сейчас, потому что пока я хочу просто лежать.

Встреча с Василием у меня проходит в Кронштадте, на Якорной площади у Никольского морского собора. С непривычки приезжаю раньше и трачу свободное время, чтобы осмотреть окрестности: собор, здание Гостиного двора, памятник Петру Первому, многочисленные улочки и прочее, прочее. Погода, конечно, не располагает к прогулкам: холодно, мерзко, снег с дождем летит как будто сразу со всех сторон, и очень легко почувствовать себя революционным матросом.

Возвращаясь к собору, нахожу табличку с датой основания. Читаю, что его строил архитектор Косяков, долго думаю. Хотя, конечно, это я не всерьез. Собор красивый, а с фамилией кому угодно может не повезти.

Василий появляется на Якорной площади в назначенное время, минута в минуту: высокий, широкоплечий, усатый, с военной выправкой. По виду и обхождению этот человек напоминает что-то среднее между Степановым, князем Андреем Болконским и поручиком Ржевским (из-за усов).

Общаемся мы в ближайшей кондитерской. Когда Василий хочет церемонно поцеловать мне ручку, а чуть позже и оплатить счет за чай с пирожными – идея о раздельных счетах для этого мира слишком прогрессивна – я задаюсь вопросом «почему он до сих пор не женат»? Вроде и на маменькиного сынка не похож, что можно было предположить после беседы с Есенией. Да и в целом достаточно приятный человек. Но тот же светлость к тридцати пяти годам успел жениться четыре раза, а здесь что не так? Может, невесты не подходят под высокие стандарты родни?

Но я эту тему, конечно, не поднимаю: лучше осторожно уточнить у Степанова. И ручку для целования Василию не даю, а то мало ли чего. А тот только и рад состроить грустное усатое лицо и сказать, как он сожалеет из-за этой витающей в воздухе напряженности в отношениях между ним и светлостью.