– Вы все от него слишком много хотите, – говорю я, разламывая эклер чайной ложкой. – Михаил Александрович должен быть ангелом во плоти и любить всю родню. Включая, например, вас. Но он ведь не может себя заставить.

Василий отставляет блюдечко для чая, чтобы возразить:

– Что вы, Миша, наоборот, вечно думает, как всем угодить. В семье, на службе. Ему хочется, чтобы его за это полюбили.

– А как надо?

– Быть собой, – пожимает плечами Василий. – Это лучше, чем быть удобным.

Ну вот и что мне с этим сделать? Стукнуть его, что ли? Сидит, сплетничает, как старая баба, да еще и хвалится, что его любят таким, как он есть, а светлость, видите ли, нет! Ну вот бывает так с неродными детьми, но это не повод для снисходительной раздачи советов!

– Знаете, мне что-то вспомнился Достоевский с «Кроткой». Это же там ростовщик не разговаривал с молодой женой, чтобы она сама догадалась, какой он суровый, гордый, великодушный и страдает?

– Забавно, как у вас с ним сходятся вкусы. Миша тоже любит Достоевского. А мне ближе Толстой. А как вам «Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина? Маменька говорила, что в детстве Миша был похож на Иудушку.

– А вот за это, Василий Николаевич, можно и в морду получить!

Я вскакиваю, но за секунду до фингала Вася бросается извиняться и объяснять, что не хотел оскорблять никого высоколитературными сравнениями. Просто желал проверить, что за девица попалась его молочному брату! А то его загадочная влюбленность в молодую княгиню Черкасскую озадачила всю родню еще на стадии помолвки. А потом свадьба – спустя пару недель после окончания ссылки! И уход в чужой род!

Сейчас, после свадьбы, все более-менее улеглось. А вот когда родственники только получили пригласительные, вот тогда-то бурлило и еще как!

Никто из родни ничего не понимал, Его Императорское Величество улыбался в ответ на вопросы, и только Сандро и Лиза говорили, что сын в состоянии сам решать, кого вести под венец – но они и без того поддерживают и одобряют почти каждую его идею, так что их можно и не слушать. Сам светлость только отмахивался от родни, заявляя, что уже все решил, и не позволит семейству пить кровь ни ему, ни его будущей жене.

Когда я спрашиваю, кто был недовольнее всех, Василий отвечает: Кирилл Владимирович и Дмитрий Павлович. Что лично его удивило, потому что ни тот, ни другой не проявляли особого интереса к жизни светлости до этой свадьбы. Дмитрий потом признался, что хотел устроить Степанову брак с другой девицей из числа дальней родни, а вот какой интерес был у Кирилла Владимировича, так никто и не узнал.

– А что за девица? – уточняю я на всякий случай.

Василий отвечает, что как-то и не спросил. Побоялся, что эту девушку начнут сватать ему.

Еще чуть-чуть обсудив родственников, я перевожу разговор на тему погибшей на свадьбе кормилицы. Выспрашиваю все, что могу, стараясь максимально восстановить картину событий, и наконец прощаюсь.

Василий серьезно кивает и предлагает проводить. Отказываюсь, но даже не из-за светлости, а потому, что после беседы я поняла – мне нужна еще одна встреча. И тоже не из приятных!

Вот так вместо дома я еду в больницу – общаться с господином «Г».

До больницы я в итоге не доезжаю. Сначала в красках представляю себе встречу с «Г», которому я, на минуточку, прострелила бедро, потом и с его женой, и в итоге меняю маршрут и направляюсь в Зимний, к Степанову. Пусть лучше светлость поговорит с «Г.» по-мужски! А то ему, раненому, даже по морде не прописать – врачи сбегутся.

Светлость приходится ждать в коридоре – у него совещание. Возвращается он взъерошенным, с таким же взмыленным секретарем, толстеньким сорокалетним Григорием Николаевичем. В руках у обоих по три папки с завязочками, и дверь в кабинет в итоге открываю я – чтобы они ничего не уронили.

– Что? Сходить к «Г.»? – улыбается светлость, складывая все это добро на стол к секретарю. – Конечно, Оленька. Только не прямо сейчас, после работы. Кстати, насколько я знаю, его все же выписали. А что нужно узнать?

Последнюю фразу он уже произносит в кабинете, за закрытой дверью. Степанов доверяет секретарю, но не настолько, чтобы посвящать в наши, можно сказать, личные вопросы.

– Не хвасталась ли Софья родством с Романовыми? А то Кирилл Владимирович и Дмитрий Павлович хотели сосватать вас с какой-то дальней родней. Может, как раз с Чацким.

– Уточню, – обещает светлость. – И у «Г.», и здесь, у девиц в канцелярии. Так, мне сейчас на ковер к моему министру, так что дайте я вас обниму и побегу. Если хотите, можете подождать тут, но это может быть надолго, и я могу вернуться с желанием убивать!

Ждать Степанова я не хочу, и мы решаем встретиться дома. Светлость обнимает меня и быстро целует в висок. Я только и успеваю, что ненадолго прижаться к его зеленому форменному сюртуку, вдохнуть запах знакомого одеколона пополам с сигаретным дымом и констатировать:

– От вас опять пахнет министром здравоохранения!

Светлость смеется. В этот раз он все совещание просидел возле дымящего как паровоз министра здравоохранения и санитарного дела Федора Васильевича Вербицкого. Можно было отсесть, но там открыли окно, и ужасно дует. Выбор у него стандартный: между простудой и головной болью, потому что Степанов не переносит табак.

– Все, Оленька, пора бежать, – светлость снова целует, на этот раз в макушку, и добавляет, – не забудьте рассказать вечером, что там наговорил вам Василий! Мне очень любопытно!

Мы вместе выходим из кабинета. Светлость берет с собой секретаря, но уже без папок, и уходит к министру Дворцового ведомства, а я снова набрасываю шубу, спускаюсь, чуть не забыв забрать у охраны мой любимый пистолет, и направляюсь к Славику – в это время он уже должен быть дома. То есть на съемной квартире.

Брат занят со всех сторон: кроме последнего года в гимназии у него постоянные занятия с репетиторами – нужно осваивать дар. Официально у него, кстати, теперь два дара – фальшивый дар воздуха, «нарисованный» еще Реметовым, и настоящий дар земли. Это потому, что мы до сих пор не решили, как решить ситуацию с фальшивым даром, не создав проблем ни самому Славику, ни тому, кто этот дар нарисовал. Дальнее родство брата с Романовыми пришлось очень кстати – заинтересованные могут порыться в его родословной и обнаружить ту самую Маргариту Ильинскую.

Славик сейчас осваивает дар земли, а дар воздуха мы объявили выгоревшим после событий в Бирске. Это придумал Степанов, обладающий большим опытом в сфере выгорание. «Главное, Вячеслав, не забывайте жаловаться на симптомы», – с улыбкой советовал он. – «А, и еще. Следите, чтобы вам под это дело ничего не подсыпали. Вроде мышьяка».

При виде меня брат отвлекается от учебников, наливает чаю, рассказывает последние новости. Оказывается, вчера он созванивался с Ростовом и целый час общался с сестренками. Добрую треть «эфирного времени» они обсуждали козу! Про преследующий хозяев козы злой рок там никто не знает, и Зорька считается звездой «живого уголка» пансиона – в том числе потому, что она там единственная с документами. Всю остальную живность, рассказывает Славик, они прячут от проверок, а коза числится на балансе пансиона официально, как в моем мире коты в Эрмитаже.

Что еще? У Славика все хорошо. Он потихоньку вливается в местное дворянское сообщество – дружит, например, с Воронцовым. Тот, кстати, передавал мне приветы. А еще про меня вспоминал Боровицкий, с которым брат тоже регулярно созванивается – правда, совсем не в позитивном ключе. Дело в том, что новая невеста Никитушки обладает далеко не сахарным характером. Но каждая его жалоба на судьбу заканчивается патетическим «но это все равно лучше, чем твоя Ольга»!

– Это он еще в полицию не додумался на нее жаловаться! – не выдерживаю я. – Но ты ему не подсказывай.

– Додумался, Олька, додумался, – мелко хихикает брат. – Недавно она попыталась пришибить его сковородкой, и он помчался к Елисею Ивановичу! Тот, говорят, тоже тебя вспоминал, Олька. С нежностью.