— Она великолепно справляется. Если бы не она, нам пришлось бы некоторых поить козьим молоком, а это занимает так много времени, — отчитывалась Севия перед Ильзой рано утром следующего дня.

Женщина так же царственно смотрела на всех из-под приопущенных век, оценивая не только нас, стоящих по струнке смирно, но и, по всей видимости, порядок в зале.

Снова, только мотнув головой, она вышла, и девушки выдохнули. Я больше ничего не спрашивала при Севии. Старалась кормить тех, кого еще не кормила, я запоминала корзины своих сегодняшних «питомцев», но сердце молчало. Отчаяние захватывало на несколько минут, но потом, когда я уговаривала себя тем, что я все же рядом с ним и еще не дома у Фабы, оно меня отпускало.

Через неделю я обвыклась, и все действия стали просто машинальными. Как раньше на работе: ни с кем не разговаривала особо, повторяла один и тот же монотонный круг дел, за отдыхом обдумывала свою жизнь. Не хватало мне пары пустяков: какого-то занятия, чтобы отвлечься, и моего радио.

А еще хотелось на улицу. Скудный свет из окон-бойниц, до которых можно было дотянуться, только встав на табурет, мало радовал. Из окна была видна лишь верхушка стены и горы. Прямо перед закатом солнце касалось наших окон на несколько минут, и тогда пляшущие на стенах лучики доставляли радость.

Я ругала себя, что все мне не то и все мне не так. Живя в доме свекрови с ее кровожадными дочками и внучкой, я могла хотя бы гулять.

Еще через неделю я знала каждого младенца в лицо. Я давала им смешные имена вроде Ворчуна и Говоруна. Одну девочку я называла Белоснежкой, потому что ее почти прозрачные волосы и брови, казалось, сделаны изо льда. Еще одну я называла Пуговкой. Эта милаха вовсе не была маленькой, ведь сразу возникает ощущение, что пуговки и бусинки — очень мелкие детали. Она была пухлой зеленоглазой пампушкой. Имя ей выпало благодаря родинке, очень похожей на пуговицу. Увидела я ее, когда купала. Между лопатками. Сначала думала, что что-то прилипло, но это была родинка. Девушки ругали меня, когда я беседовала с малышами перед кормлением: нельзя было давать им имена, но это было сильнее меня.

— Севия, а детям разве не нужно гулять? Ведь свежий воздух и солнце полезны, как ничто, — аккуратно начала я беседу с искусственно улыбчивой «начальницей».

— Только когда станет тепло, — коротко ответила Севия и пошла дальше по делам. Она дорожила этим местом и, как опытный руководитель, не водила дружбы ни с кем. И Севия точно знала больше остальных. Разговорить ее я даже не пыталась, ведь меня, прожившую здесь без году неделя, могли просто выставить за ворота.

Я решила дождаться тепла. До этого момента что-нибудь да изменится, кто-то проболтается.

Нита заболела вечером. Сначала погрустнела, потом начала прикладываться на топчан в любую свободную минуту, а к закату просто слегла с жаром. Ее отправили спать в нашу комнату, которую я называла кельей. Там стояли три таких же топчана, как в зале, пара стульев, потому что больше двоих спать никогда не уходили или спали в зале.

Я ходила к ней так часто, как могла. Протирала лицо мокрой салфеткой, накрывала вторым одеялом или раскрывала, когда был жар. На третий день ей стало легче, но она боялась чего-то так сильно, что притворяться здоровой начала раньше реального выздоровления.

— Ты должна долежать. Тебе еще тяжело, Нита, — уговаривала я девушку, пытающуюся дойти до уборной, чтобы помыться и одеться.

— Нельзя, Либия, иначе пропадет молоко. И я здесь больше не буду нужна! — сипя, ответила Нита.

— Значит, сцеживай.

— Все совсем не так, как ты думаешь, Либия, — она осмотрелась, — если я уйду, никогда больше сюда меня не впустят. И я не найду ее.

— А как ты ее потеряла? — спросила я, понимая, о ком она говорит.

— Муж умер на войне. У меня есть старший сын. Когда родилась Эби, тетка мужа заставила отдать ее, чтобы я смогла еще раз выйти замуж. Она забрала старшего сына к себе, а потом велела мне пойти сюда кормилицей. Так у нее меньше ртов, а я сыта. Не знаю, как согласилась отдать мою малышку. Словно кто-то околдовал меня, — она присела на табурет в уборной и горько зарыдала.

— Нита, реветь сейчас нет смысла. Это горю не поможет. Если ты мне все расскажешь, я помогу. Обещаю, не выдам тебя, — я обняла девушку и помогла подняться.

— Я надеялась, что заберу ее, потом своего сына и увезу их в Эристон.

— Эристон? Что это? — я свела брови, пытаясь вспомнить это название, но на ум ничего не приходило.

— Это большой город возле королевского замка. Там я всегда найду место прачки или белошвейки.

— А как называется эта страна? — набравшись смелости, спросила я.

— Что? — не поняла меня Нита.

— Королевство. Как оно называется? — уточнила я, но была уверена, что все равно что-то не так.

— Виссария, конечно. Ты что, не знаешь, где живешь? — Нита даже засмеялась.

— Знаю, конечно. Но ты вот засмеялась, значит, и правда выздоравливаешь. И помнишь название города и королевства, — я засмеялась вместе с ней.

Она пыталась снять прилипшую к спине рубашку и попросила помочь. Вот тогда-то я и разгадала тайну одной из нас. Между лопаток у нее красовалась точно такая же пуговка, как у моей любимицы. Я хотела было уже объявить о победе, но решила подождать ночи, когда мы останемся вдвоем.

Нита притворялась здоровой и счастливой ровно до того момента, когда девушки ушли из зала. Мы лежали и болтали о чем-то, потому что силы у моей подруги закончились. Дети спали, а с пеленками я могла разобраться позднее.

— Слушай, а ты сама не можешь предположить, кто из них твоя дочь? Девочек тут всего восемь, Нита.

— Тетка мне не показала ее. Увезли, как только родилась. Даже поцеловать не дали. Сказала, чтобы я не страдала. Сейчас ей уже четвертый месяц. Они все примерно подходят под этот возраст, — ответила Нита, оживленно ввязываясь в этот диалог.

— Ну, а сердце? Давай я принесу каждую по очереди? — предложила я, и мы начали шоу «Угадай: кто твоя дочь.». Каждую она держала на руках минуты по три. Прижимала, целовала, смеясь над скривившимися рожицами. Но так и не выделила ни одну.

— Нет, Либия. Это все чепуха, — бухнувшись на подушку, прошептала Нита, — если только всех их украсть и любить, как своих.

— Хороший вариант, но не наш с тобой, — ответила я и еще раз задумалась, стоит ли говорить ей? — А как ты думаешь сбежать отсюда с ребенком?

— Будет тепло, и нас с ними выпустят на улицу. Когда я пришла сюда, уходила одна из кормилиц. Она была тут летом и сказала, что детей выносят во двор. Не сюда, в холодный колодец, а к каменным строениям, где живут взрослые.

— Каменные постройки?

— Ага. Там девочки и мальчики от десяти лет. Их там, говорят, очень много. Больше, конечно, мальчиков, — уверенно ответила Нита.

— И ты хочешь сбежать летом? А как пройти через ворота?

— Я не знаю. Может, спрятаться в телеге или еще что-то. Надо сначала выйти на улицу и осмотреться, а потом думать, — очень разумно ответила моя единственная подруга.

— Ну, раз ты не собираешься сигануть отсюда сейчас, я готова сделать тебе сюрприз.

— Какой? — вопрос ее был совершенно безэмоциональным. Она лежала с закрытыми глазами и, видимо, собиралась заснуть.

— Ты знаешь, что у тебя есть большая родинка?

— Нет. Где?

— На спине.

— Как я могу знать, Либия: у меня же нет глаз на спине, — она хихикнула, но голос ее уже звучал растянуто, медленно, словно зажёванная магнитофонная лента.

— Я видела, когда помогала тебе купаться. Так вот, она точно такая же, как у нашей Пуговки, — прошептала я. Ответом мне было ее сопение типа: «ага». Потом она как будто перестала дышать, резко села и уставилась на меня. Не было похоже, что этот человек болел несколько дней, а секунду назад начал похрапывать. Она смотрела на меня совершенно ясными глазами.

— Ты уверена?

— Абсолютно. Не может быть случайности, Нита. На том же месте и такой же формы. При условии, что одна здесь точно твоя!