Чтобы привезти все мешки, ей пришлось заплатить мужичку, привозившему в замок лорда овощи и обратно заехавшему на рынок только за мукой и солью.

Когда я издали увидела телегу, не сразу поняла, что это Нита. На секунду щелкнула мысль, что это старик конюх, решивший признаться господам в содеянном.

Нита была странно взволнована, тороплива и, как мне показалось, торопилась скорее скинуть с телеги наши мешки, чтобы незнакомец уехал. Я бросилась помогать. Как только она отсчитала монеты, и он начал разворачиваться, схватила меня за руку и потащила в дом.

— Нас ищут, Либи. На рынке только и разговоров, что про двух беглянок, укравших детей лорда, — выпалила она.

— Но это не его дети, — поправила я ее.

— Так-то оно так, но говорят на каждом шагу, а стражники мотаются по рынку и заглядывают подозрительным людям прямо в глаза, — Нита уставилась на меня и вытаращила глаза так, что я прыснула от смеха. — Это не смешно, Либи. Когда он уставился на меня, хозяин телеги как раз решил помогать мне закинуть все шесть мешков. Думаю, стражник отошел только потому, что увидел нас вместе. Наверное, решил, что это мой муж и мы тут покупаем шерсть для семьи.

— Это значит, что надо быть осторожнее, — попыталась я успокоить подругу. — Я научу тебя подкрашивать глаза и щеки.

— Тебе точно туда нельзя. Твои волосы выдадут тебя с головой! — не успокаивалась Нита и так часто дышала, словно бежала от стаи волков.

— Хорошо. Значит, надо придумать, с кем ходить на рынок. Бартал для этой роли не подойдет: он хитрец, каких свет не видывал. А вот Кир, муж младшей дочери Фабы, простак. Он пока глазами вертит, за его спиной можно делать что угодно.

— Ага, а потом его сумасшедшая Марика повыдергает мне все волосы, — напряглась Нита.

— Не повыдергает. Они нас теперь боятся, как огня. Видишь, даже не пришли за добром, которое тут бережно хранили.

— Так это ведь твое добро! — возразила Нита. Но я заметила, что страх начал ее по чуть отпускать.

— Мое. Да вот только у родни на него уже планы были. Таис сейчас зуб на нас точит куда более острый, чем сама Фаба. Девочке ни в коем случае не доверяй. Та еще лиса! — напомнила я подруге.

На этот раз я решила вязать несколько курток с рукавами. Чистая шерсть — не самый благодарный материал, поскольку готовое изделие могло сесть практически в половину после того, как намокнет. Поэтому нам приходилось стирать нити дважды: сначала в теплой воде, чтобы смыть грязь и лишний жир, а потом заваривать почти кипятком. Так можно было надеяться, что если куртка и сядет после того, как намокнет, то не до детского размера. Это я знала еще из прошлой жизни.

Впрочем, я очень много знала о шерсти, о нитках и о самом вязании. Все мое свободное время было занято им на даче, где приходилось жить.

Если местные умельцы начнут повторять мои изделия, не зная моих секретов, то к зиме им переломают их пакостные руки. Зайди в вязаной куртке в снегу в дом, просуши у печи и все: у ребенка появится одежда. А вот отец останется с носом.

И они не скоро догадаются, как сделать этот фокус до начала вязания.

Нита училась быстро. Ей нравилось, что работа идет быстро. Шерсть была толстой и куртка увеличивалась на глазах.

Фаба с дочерьми и внучкой на удивление быстро работали. И к зиме уже не имели перед нами долга, а еще и накопили достаточно, чтобы оплатить налог за следующие три месяца. Похоже, им понравилось жить и не бояться. Только потом мы узнали от болтушки Таис, что это Бартал сделал им нагоняй, поняв, что так можно хорошо заработать.

Нита ездила в город с Киром. Я угольками подкрашивала ее глаза, показала, как сухие ягоды растереть в ладони, накрасить ими губы и немного припорошить скулы. Лицо становилось словно здоровее, и это меняло ее внешность. Я запретила ей на рынке носить косынки. Плащ и высоко убранные волосы делали ее похожей на горожанку.

Нита понимала, что Киру, несмотря на его беспросветную глупость, доверять все же тоже не стоит. Все деньги она получала после продажи сама, а его то и дело отправляла от себя, чтобы осмотреть рынок и найти наших «продолжателей».

Такие поездки с Киром продолжались до того времени, как пришла пора собирать урожай. Это была то ли репа, то ли брюква: разбиралась я в местных овощах плохо. Но светлая морковка была точно ею. Только у нее отсутствовал тот самый яркий цвет. Про себя я шутила, что яркость она, видимо, набирала веками.

Мы сушили и укладывали овощи в яме, перекладывая их соломой. Высушенные стожки травы тоже нужно было перенести в сарай под крышу. А еще оказалось, что сена козе надо немало. Неделю мы занимались тем, что перевозили сено на легкой лёгкой тележке, впрягаясь в неё, как лошади. Хватало каждую на пару ходок, но наши стожки оставлять на поляне за лесом было попросту нельзя. Если их найдут люди лорда, нами заинтересуются. А если найдут такие же, как и мы, бедолаги, то просто украдут.

Начинающийся снег мешал нам, превращая дорогу в кашу, но мы не сдавались, потому что коза зимой была важнее всего. В последний день нашей тяжелой работы, наконец подморозило, вышло солнце. Закончив с сеном, мы с радостью уселись обедать. На нашем столе были хлеб, молоко, сливки и мед. Его Нита купила на рынке, объяснив, что детям на ночь просто необходимо пить молоко с медом. Я не противилась, согласившись с ней.

Дети к этому времени сидели, ползали, переворачивали табуреты в попытках встать. Нам пришлось огородить настил-кровать, устраивая в нем манеж. Благо размеры настила позволяли. Сами мы перелезали через ограждение, используя подставленный табурет.

Только так можно было оставить непосед дома и выйти на улицу за дровами. Пол становился все холоднее и холоднее. Я научила Ниту вязать носки, длинные гольфы. Малышне мы связали безрукавки.

Множество тряпья из сундуков было перешито в детскую одежду.

Когда мы впервые вынесли детей солнечным морозным утром во двор, я увидела на белоснежном горизонте лошадь с телегой. Сердце неприятно ёкнуло, и мы быстро занесли всех обратно, прикрыв за собой двери. С тревогой мы стали ждать гостя, вглядываясь в его пока неразборчивое лицо

Дед Борт спрыгнул с телеги, как молодой. Покряхтывая, вынул из мешка тряпку, отер круп лошади, будто он был мокрым. Я понимала, что он тянет время: «закипает», чтобы как следует оттянуться на нас.

— Рада тебя видеть, Борт, — осторожно начала я сама. — Проходи, у нас как раз теплая каша с маслом, хлеб свежий.

— Ты мне зубы не заговаривай, — коротко и все еще не глядя на меня, ответил дед сквозь зубы.

— И не заговариваю. Идем, каша сама себя не съест. Ты такую ни разу не едал, — я аккуратно взяла его за обшлаг рукава и осторожно потянула к двери. Нита, не зная пока, чего ожидать от гостя, сидела с укутанными как капуста детьми за шторкой на кровати.

Почувствовав, что торс гостя чуть наклонился в сторону двери, я потянула сильнее, и через пару секунд Борт уже самостоятельно входил в дом.

На печи и правда, завернутая в рваный, но теплый платок, стояла каша. Дед распоясался, крякнул, словно поразился чему-то, и, поняв, что дома не то что тепло, а даже жарко, скинул свой шитый-перешитый зипун.

— Чего вы натворили, девки… — он покачал головой. Я выдохнула, услышав его даже не обвиняющий, а больше жалеющий голос.

— Наши дети среди них, дед Борт, — из-за шторы тихо помогла мне Нита, а после сказанного вышла с девочкой на руках. Малявка на руках раскраснелась от навздёванного на нее барахла.

— Неси на улицу. За мной никто не прибудет, — махнув рукой, сказал он Ните и взял ложку.

Мы вынесли детей в старую телегу, оформленную навроде манежа, оплетенного тонкими берез ветвями. Два на два метра были маловаты для пятерых, но деваться было некуда. Я настояла на прогулках.

— Он ведь не заберет их? Не выдаст нас? — прошептала мне Нита, когда я, оставив ее с детьми, пошла обратно в дом.

— Пока точно не заберет. А там видно будет, что дальше.