— Там пришли за налогом, — вернувшись в дом, сообщил Бартал. Мы не платили уже давно. Люди лорда приехали сами, — я видела, как он был напуган. Этот мужик с вечным покерфейсом на лице сейчас был в ужасе, как мальчишка.

Фаба молча вышла на улицу. Сначала я слышала бормотание, но потом ее голос начал набирать обороты. Я услышала много о своем муже, которого забрал молодой король на войну, не дав дождаться рождения сына, и теперь оставил его без отца. Я еле сдерживалась, чтобы не выйти и не выказать им всю правду.

— Дурная баба. Неужели ты думаешь, что мы не знаем, где его сын? Лорд дал тебе больше, чем платит за остальных детей, только поэтому, — захохотав, ответил мужчина. — Мы ждали долго. Кто-то не приходит, потому что намело снега. Но сейчас, когда снег осел, дороги есть везде. Вон след от полозьев. Вы ездите в лес за дровами. Этот лес принадлежит лорду Лаверлаксу. И он не отрубает вам за это руки. Но налог за земли вы оплатить обязаны.

— У нас нет денег, — коротко, но уже дрожащим голосом объявила Фаба.

Я вдруг поняла, что это люди того самого лорда, у которого сейчас мой ребенок. Именно он собирает так называемую «нежить». Я отцепила от груди пару жадных ртов и быстро оделась. Под видом похода в уборную я просочилась на улицу за спиной Фабы. Та даже не взглянула на меня.

— Мы приедем через неделю, — заявил высокий мужчина с бородой лет сорока или чуть больше. Одет он был куда приличнее наших обормотов, да и мужчин из деревни, которых я встречала. Плащ с богатым меховым воротником, меховая шапка, вышивка на камзоле, если это, конечно, называлось камзолом. Я ни черта не смыслила в местной одежде, но теперь еще больше уверилась, что вернуться к своей болезни и неподъемному кредиту у меня не получится.

Фаба вошла в дом и принялась с порога обсуждать ситуацию с налогами, а я воспользовалась тем, что «налоговые органы» в лице развалившегося в санях глашатая и возницы обдумывали, куда ехать дальше, подошла к саням и прошептала:

— Мне можно попасть на работу к лорду? У него мой сын. Я могу работать, я могу кормить грудью троих детей. Я могу мыть, стирать, варить еду, носить воду. Только помогите мне попасть туда.

Мужчины уставились на меня, как на чудо чудное. Они молчали, глядя то на меня, то друг на друга.

— Отойди, — только и крикнул мне возница, и они тронулись. А я молила Бога, чтобы колея от их саней оставалась как можно дольше. Обитые железом полозья оставляли не такой след, который я привыкла видеть в деревне. Он был глубже, ровнее. По нему я точно могла дойти до места. Только вот не знала, сколько времени это займет, а волки в лесу вряд ли поймут мои объяснения.

Благо, никто ничего не услышал, и жизнь вернулась к привычной. Иногда за столом все вспоминали про налог, а Бартал даже заикнулся про упомянутые «налоговиком» большие деньги. Но Фаба молчала. У нее точно где-то была заначка. И возможно, если мы ходили вместе, я должна была знать, сколько она получила всего.

Таис словно что-то почувствовала и теперь следовала за мной везде, как тень. Было странно, что она не выдала меня: не заикнулась о мыле, о наших прогулках и о том, что я была в своем доме. Я надеялась, что это не тактика, а просыпающаяся в девочке человечность.

Я, наконец, смогла рассмотреть себя, обнаружив перед стиркой в корзине с грязными пеленками малюсенькое, размером с абрикос, зеркало. Оно было в деревянной оправе с обломанной ручкой. Видимо, дети играли им, и оно попало в корзину случайно. Забрать себе такую редкость здесь было нельзя. Поэтому я вышла с ним на улицу в надежде познакомиться с девушкой, тело которой теперь принадлежит мне. На время мне оно было предоставлено или до его смерти, я не знала. И обдумывать это не собиралась, потому что после таких мыслей начинало казаться, что я схожу с ума.

День был пригожий. С крыши, крытой прелой соломой, капало. Я развесила пеленки, которые обычно сушились возле печи. Но сегодняшнее солнце и ветерок должны были справиться с этим гораздо лучше.

Мимо, просвистев что-то на своем, пролетели две птички. Я спустила с головы шаль и выдохнула.

— Вот она, моя весна, — улыбнувшись, прошептала я и поднесла зеркало к лицу.

Да, отражение в окне было кособоким. Сейчас я видела очень привлекательную белокурую девушку с темно-серыми глазами, красиво очерченными бровями. Губы ее улыбались, и меня что-то насторожило. Потом поняла, что глаза не отзываются на эту улыбку. Они словно живут своей отдельной жизнью, полной горечи и обиды.

— Не дрейфь, Либи. Мы и не в такое проходили. Найдем мы твоего Альби. А эти твари ответят за все, — совершенно уверенная, что я это смогу, пообещала девушке в зеркале.

Несколько минут я то отводила зеркальце от лица, любуясь лесом вдали, то снова принималась рассматривать себя. Когда в очередной раз подняла глаза на лес, поняла, что за ним не облака. Огромной грядой за лесом простирались горы.

— Так вот о каких горах говорила Таис. Судя по тому, что я вижу их отсюда, идти туда не больше дня, — пробормотала я себе под нос.

Но идти туда я так и не решилась. Даже когда я шла гулять одна, мне казалось: сделай шаг в сторону проторенной дороги, и Таис окажется за моей спиной. Вот тогда-то она точно не промолчит. Я не умела запрягать лошадь, не умела ею управлять. А еще меня пугала мысль, что меня в замок просто не пустят и придется жить на улице. Летом это еще куда ни шло, и даже можно найти или украсть еду. А вот зимой такой шаг больше похож на самоубийство.

Когда «налоговая» приехала в следующий раз, мужик с меховым воротником вошел в дом. Быстро одеваться я уже научилась и просочилась к двери мимо всех, как мышка. На улице стояли сани. Изнутри они походили на внутренности лодки: две лавки в коробе, заваленном сзади какой-то рухлядью из меха.

Возницы не было. Может, он отошел по нужде, а может, в это время осматривает хозяйство. Я выяснять не стала. Идея охватила меня моментально, и я просто не смогла бороться со своим чутьем.

Места под шкурами мне хватило. Я забилась на самое дно, навалив на себя все, что там лежало, огромной грудой. Стало душно, но я побоялась шевельнуться.

— Вы нелюди, — заорала Фаба. Сани качнулись.

— В следующий раз мы заберем весь скот. Я не привык приезжать по два раза, — спокойно сказал мужчина. Сани качнулись еще раз и… тронулись. Мне было и страшно, и радостно оттого, что эта ужасная жизнь, ставшая отчасти уже привычной, меняется. Я вдруг подумала, что хуже того, что я переживала здесь, быть уже не может.

Успокоив себя тем, что коли прижмет, смогу вернуться, я чуточку раздвинула шкуры над головой, чтобы было чем дышать и хоть немного видеть белый свет. Обещала себе выдержать побои от этих жутких баб, коли придется, а потом убежать весной. Не могло быть, чтобы все люди в этом мире были как они. Он бы давно уже погиб.

Прикинув, что мы уже выехали на ту самую дорогу в лесу, я начала мерно считать секунды. Чтобы хоть чуточку понимать время. Скорость я обозначила в отрезке от двадцати до тридцати километров в час. Они или не торопились, или ехать быстрее было просто невозможно.

Проснулась я, когда сани резко остановились. Мужик, который входил в дом Фабы, начал раздавать указания. Голосов было много. Я корила себя за то, что заснула и не проконтролировала ситуацию, но успокоила тем, что выпрыгнуть я все равно не смогла бы незаметно.

«Теперь будь что будет», — решила я и принялась ждать развязки.

Меха с меня подняли, когда лошадь заехала с санями под навес.

— Эт-то еще кто здесь? — я даже не смогла определить, сколько лет этому человеку, вылупившемуся на меня. Судя по голосу, не больше шестидесяти, а вот внешне все восемьдесят. Справная, но старая, вытертая шапка на голове, зипун, как у меня, но толстый. Видимо, шерсти в нем было куда больше, нежели в моем, на рыбьем меху.

— Тише, прошу вас. Не кричите. Я не наврежу…

— Навредишь? — переспросил он удивленно, а потом начал хохотать так, что шапку приходилось держать руками, чтобы та не свалилась от его конвульсий. — Да тебя три комара с ног собьют, а еще пять унесут за белые горы.