Я глубоко вдыхаю, сгибаю колени и отталкиваюсь.

На один замирающий миг я оказываюсь в полете. Ветер бьет в лицо, перебирает волосы, и я чувствую себя более живым, чем за все последние годы. Затем я перекатываюсь по крыше и замираю у ног Виски.

Он протягивает руку, помогая мне подняться.

— Неплохо для изнеженного принца, — подначивает он.

Я принимаю его руку, позволяя потянуть меня вверх. Хотя бы потому, что если я откажусь, он станет еще несноснее.

— К твоему сведению, я далеко не изнеженный.

— Да неужели? — Его глаза искрятся интересом. — Ну-ка, просвети.

Вместо ответа я срываюсь с места и бегу по крыше; ноги сами находят знакомые тропы, которые, как я думал, я давно забыл. Виски преследует меня, его раскатистый смех эхом отдается в тихом ночном воздухе. И я тоже смеюсь.

Мы проносимся над внутренними двориками, заполненными невероятно хрупкими кристаллическими деревьями — их листья нежно позвякивают на ветру. Мимо фонтанов, которые, кажется, бросают вызов гравитации: вода в них течет вверх сверкающими дугами. Мимо садов, переполненных цветами, что светятся изнутри, окрашивая белый камень в радугу мягких цветов.

Это захватывает дух.

Волшебно — так, как я почти успел позабыть.

Мы замедляем бег и останавливаемся на широкой плоской крыше, возвышающейся над центральной площадью. Огромная мраморная статуя Небесной Матери доминирует в пространстве; её тонкий клюв обращен вниз к балкону, позолоченные глаза сияют в мягком лунном свете, а крылья широко распростерты, словно она хочет обнять весь город.

Словно она хочет обнять нас.

Этот вид слишком знаком. Здесь всё и произошло. Здесь я убил Адиира. Здесь всё изменилось.

— Ладно, признаю, — говорит Виски, подходя ко мне к краю крыши и указывая на панораму. — Это место просто охренительно эффектное.

Я киваю; в горле встает ком, когда воспоминания накрывают меня с головой. Воспоминания, в которые я не хочу погружаться прямо сейчас.

— Я постоянно пробирался сюда ребенком. Это было мое тайное убежище, когда давление королевских обязанностей становилось невыносимым.

Виски на мгновение замолкает, изучая меня своими медово-карими глазами, которые, кажется, всегда видят меня насквозь.

— Должно быть, тебе было одиноко, — тихо произносит он.

Слова бьют по мне сильнее, чем я ожидал.

— Так и было, — признаюсь я почти шепотом. — В материальном плане у меня было всё, что только можно пожелать. Но я всегда чувствовал себя… отделенным. Другим.

— Из-за того, что ты би-альфа?

— Что? — выдавливаю я, и смех невольно вырывается наружу, несмотря на спазм в горле. — Этот термин вообще не имеет смысла.

— Ну, я не знаю, как это называется! — протестует он.

— Не думаю, что такое слово вообще есть, — признаю я, всё еще немного посмеиваясь. — Но… да, это было частью проблемы. Хотя дело не только в этом. — Я вздыхаю, глядя на безмятежный пейзаж. — Я никогда не хотел править. Мне никогда не было уютно от мысли о такой власти над жизнями людей. Я просто хотел помогать. Исцелять.

Рука Виски находит мою, его пальцы переплетаются с моими. Это простое касание не дает мне снова сорваться в бездну старой боли.

— Мне кажется, ты всё равно нашел способ это делать, — говорит он. — Может, не так, как ожидал, но всё же.

Я смотрю на наши сцепленные руки, поражаясь тому, насколько естественно это ощущается. Насколько правильно.

— Полагаю, что так, — бормочу я. — Хотя я не уверен, много ли добра я принес на самом деле, если смотреть масштабно.

— Эй. — Голос Виски звучит непривычно серьезно. Он полностью поворачивается ко мне, его свободная рука ложится мне на щеку. Его ладонь грубая на ощупь. — Ты сделал больше добра, чем сам понимаешь. Ты спасал наши задницы столько раз, что не сосчитать. И особенно — нашу омегу.

Жар приливает к моему лицу от его слов.

— Если бы ты знал хоть половину того, что я совершил… — я замолкаю, не в силах встретиться с ним взглядом.

— Мы знаем, кто ты сейчас, — прерывает меня Виски. — Вот что важно.

Я замираю, обдумывая его слова. Неужели это действительно всё, что важно? Мне хочется верить в это. Хочется верить, что я могу освободиться от прошлого, которое, кажется, душит меня. И когда я смотрю на дом, который когда-то казался тюрьмой, я чувствую, что не только я здесь изменился.

Если Сурхиира стала другой, возможно, он прав. Возможно, я тоже стал другим.

— Я убил его прямо здесь, — шепчу я, слова с трудом вырываются из горла. — Адиира. Моего лучшего друга. Человека, которого, как я думал, я любил. — Горький смешок срывается с губ. — И вот я здесь, десять лет спустя, стою на том же самом месте с другим альфой. У истории паршивое чувство юмора, правда?

Виски долго молчит, переваривая услышанное; его ладонь всё еще покоится на моей щеке.

— Ты не тот же человек, каким был тогда, — наконец произносит он мягко. — А я не Адиир.

Я вопреки себе прижимаюсь к его ладони, изголодавшийся по утешению, в котором отказывал себе так долго.

— Нет, — соглашаюсь я. — Ты не он.

Его большой палец проводит по моей скуле, посылая по телу крошечные разряды электричества.

— Я не собираюсь тебя предавать, — бормочет он. — Не собираюсь делать тебе больно. Я здесь, потому что сам этого хочу. Потому что я… — Он осекается, тяжело сглатывая.

Я встречаюсь с ним взглядом, сердце пускается вскачь.

— Потому что ты — что?

Вместо ответа он подается вперед и целует меня. Это совсем не похоже на поцелуй Адиира. В нем нет отчаяния, нет скрытых целей. Только тепло и нежность.

На мгновение я застываю, ошеломленный бурей противоречивых эмоций. Но когда Виски начинает отстраняться — в его глазах мелькает неуверенность, — я не могу вынести потери этого контакта.

Мои руки взлетают вверх, запутываясь в его волосах, и притягивают его обратно к себе. Я целую его так, словно я тону, а он — мой воздух, вкладывая десять лет одиночества и тоски в это нажатие своих губ на его губы.

Когда мы наконец отстраняемся друг от друга, оба тяжело дышим. Виски прислоняется своим лбом к моему, его руки лежат на моей талии там, где наши тела плотно соприкасаются.

— Почему ты такой… добрый ко мне? — спрашиваю я, ненавидя то, как уязвимо звучит мой голос.

Виски негромко смеется, и этот звук вибрирует во мне.

— Не думаю, что кто-то когда-либо спрашивал меня об этом после поцелуя.

— Ты часто целуешь людей? — уточняю я с нажимом. Он выдает свою ленивую ухмылку.

— Ты что, ревнуешь?

— Возможно, — тихо признаюсь я.

Рука Виски снова поднимается, чтобы обхватить мою щеку.

— Потому что ты этого заслуживаешь, тупица, — мягко говорит он. — И потому что я… — Он колеблется, по его лицу пробегает тень неуверенности. — Бля, я не силен во всей этой сопливой херне. Ты мне дорог, ясно? Сильнее, чем, наверное, следовало бы.

У меня перехватывает дыхание. Я ищу в его лице хоть малейший признак обмана, хоть какой-то намек на то, что это очередная его шутка. Но вижу только неприкрытую честность.

— Виски, — выдыхаю я, не зная, что еще сказать.

Он ухмыляется, но на этот раз мягче. Он уязвим так, как я никогда раньше не видел.

— Кольт, — напоминает он. — Меня зовут Кольт, помнишь?

— Кольт, — повторяю я, пробуя имя на вкус. Оно ему идет. Сильное и немного дикое, совсем как он сам.

— Не знаю, смогу ли я привыкнуть звать тебя Хамсой, — тянет он. — Так что, может, оставим наши новые имена, а?

— Пожалуй, я бы предпочел именно это, — бормочу я. — Тот, кем я был раньше… этот человек кажется мертвым. Странно, но я больше не Хамса. Даже здесь.

— Да. У меня тоже такое чувство, — признается он и снова медлит.

— Что такое? — спрашиваю я.

Он какое-то время смотрит на меня, играя желваками, а затем отворачивается к горизонту.

— Кем бы ты ни был сейчас, — медленно произносит он, и его кадык дергается, когда слова застревают в горле. — Я люблю тебя.