Слезы, которые я сдерживал десятилетие, жгут глаза.

— Всё было напрасно, — хрипло говорю я.

— Ты не знал, что Совет коррумпирован, — говорит она, касаясь свободной рукой моего лица. — Ты делал всё, что мог. Этого должно быть достаточно, Хамса.

Звук моего настоящего имени на ее губах что-то разбивает внутри меня. Плотина, которую я строил десять лет, рушится в одно мгновение. Колени подгибаются, и я оседаю на пол, увлекая ее за собой, потому что не могу выпустить ее руку. Не отпущу. Она единственное, что удерживает меня в реальности, пока тщательно выстроенные стены, за которыми я прятался, рушатся.

— Я не заслуживаю прощения, — выдавливаю я, слова вырываются из горла с болью. — Я позволил им думать о любых ужасах, которые только мог породить их разум. Позволил матери скорбеть, не зная, жив я или мертв. Позволил ей гадать, что она сделала не так, когда ошибка была моей. Всегда моей.

Руки Айви обвивают меня, и я должен был бы оттолкнуть ее. Должен сохранить дистанцию, которая помогала мне оставаться в здравом уме все эти годы. Но я не могу. Вместо этого я утыкаюсь лицом ей в шею, вдыхая ее аромат жимолости, пока дрожь сотрясает мое тело.

— И теперь ты здесь, — заканчивает она. — С нами. Со мной.

Мои руки находят ее талию, сжимая слишком сильно, но я, кажется, не в силах разжать пальцы.

— Я всё разрушаю, — предупреждаю я ее. — Это то, что я делаю. То, что я всегда делал. Всё, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел.

Она просто смотрит на меня своими аквамариновыми глазами, видя насквозь каждую защиту, что у меня осталась.

— Я не боюсь твоей тьмы, — тихо говорит Айви. — У меня своей хватает.

И именно это ломает сильнее всего.

Мой лоб опускается к её лбу — последние стены внутри меня рассыпаются в пыль.

— Я так устал, — шепчу. — Устал притворяться. Прятаться. Быть тем, кем я не являюсь.

— Тогда перестань, — отвечает она, будто всё так просто.

Будто десятилетие тщательного самоконтроля можно выкинуть как старую одежду. Будто я не рассыплюсь снова, если отпущу хоть на миг.

А может, я уже рассыпался.

Шорох подошв по мрамору заставляет меня напрячься, но я не отстраняюсь от Айви. Слишком обнажён, слишком истощён. Пусть видят. У меня больше нет сил прятаться.

— Ну нихрена себе, — раздаётся грубый голос Виски. — Это было мощно.

Конечно он всё слышал. Конечно пошёл за нами.

Я должен бы разозлиться, выгнать его к чёрту. Но пальцы Айви всё ещё переплетены с моими — и это делает происходящее… не нормальным, но выносимым.

— Чего ты хочешь? — мой голос сиплый, сорванный.

— Хотел убедиться, что ты жив, — бурчит он. — Дикая кошка права. Мы некуда не свалим.

Горький смешок срывается сам:

— Никуда.

Виски фыркает:

— Сидишь тут, ревёшь на полу — и всё равно поправляешь меня. Значит, не сдался до конца. Мы твоя стая, придурок. Смирись.

— Я не плачу. Ты не понимаешь…

— Нет, это ты не понимаешь, — перебивает он. Его мёдовые глаза вспыхивают раздражением, когда я поднимаю взгляд. — Мы тебя любим, дубина. Все. Некоторые… даже больше, чем просто любим.

Я выгибаю бровь:

— Правда?

— Может, столько же, сколько Айви, — осторожно произносит он. — Подойдёт?

Жар заливает лицо.

— Это другое, — проборматываю.

— Почему? Из-за того, что было с тем парнем? — Виски фыркает. — Если ты путаешься — я не Адиир. И выгляжу точно не как «может быть Адиир». Слишком шикарное имя для меня.

Из меня вырывается удивлённый смешок:

— С этим трудно спорить.

Он улыбается — но не той наглой ухмылкой, которую я столько раз мечтал стереть кулаком.

Улыбка настоящая. Потом она смягчается.

— Колт, — говорит он.

Я просто смотрю.

Он… назвал своё имя?

Судя по тому, как Айви тоже таращится на него — она поняла то же.

— Тебя зовут Колт? — уточняет она.

— Ага.

Я моргаю:

— Типа Колтон?

— НЕТ. ПРОСТО КОЛТ.

Айви едва сдерживает смешок.

Лицо у Виски — у Колта — заливается красным:

— Почему все всегда это спрашивают?

— Логично предположить, — замечаю сухо. Тяжесть внутри слегка отступает, когда привычная пикировка возвращает нас к знакомому ритму. — Конечно, твоё имя — Колт. Подходит идеально.

— Хорошее имя для солдата, — кивает Айви.

— Или для упрямого жеребца, — добавляю я.

Он хмыкает, подходя ближе — его тяжёлые ботинки глушатся ковром.

— А твоё, Хамса, подходит тебе: пафосное и заносчивое, — усмехается он. — Если честно, немного разочарован, что ты всё-таки не Эггберт. Я почти привык. Ты же весь такой птичий. Знаешь, как сложно конч… думать о ком-то, когда веришь, что его зовут Эггберт?

О древние боги…Точно Валек. Больше некому.

— Не верю, что ты думал, что… — я обрываюсь и качаю головой. — Хотя нет. Верю.

Айви содрогается от смеха. Смех заразительный — и вскоро смеюсь и я. Второй раз за день. Больше, чем за многие годы.

— Что? — возмущается Колт. — Я серьёзен!

— Ты идиот, — говорю я почти ласково.

Тепло разливается внутри неожиданно. Когда я в последний раз чувствовал себя… лёгким? Без брони? Айви прижимается плечом к моему — её хрупкая фигура будто создана, чтобы быть рядом. От этой мысли в груди что-то болезненно сжимается.

Я не заслуживаю этого спокойствия. Не заслуживаю их обоих.

Но я слишком эгоистичен, чтобы оттолкнуть.

— Может, — соглашается Колт и ухмыляется, — но я теперь твоя проблема. Без возврата, Ваше Высочество.

— Это угроза или обещание?

— И то, и другое. Кому-то же надо держать твоё королевское рыльце в грязи.

— Уверяю, сейчас во мне достаточно смирения, чтобы утонуть.

— Брехня, — отвечает он. — Ты самый самодовольный ублюдок из всех, кого я встречал. И я встречал себя.

Плечи Айви дрожат от тихого смеха.

— Он не ошибается, — соглашается она.

— Предан собственной омегой, — вздыхаю. — Красиво живу.

Но теплая боль в груди — не обида.

А что-то, очень похожее на принадлежность.

— Привыкай, Док. — Колено Виски толкает мое. Случайный контакт посылает сквозь меня электрический разряд, который я отчаянно пытаюсь игнорировать. — Мы теперь до конца жизни будем стебать тебя за то, что ты тайный принц.

— О, какая радость, — но я не могу полностью убрать улыбку из голоса.

Маленькая ладонь Айви снова находит мою, ее пальцы переплетаются с моими. Это простое прикосновение заземляет меня, не давая скатиться обратно во тьму, которая грозилась поглотить меня с момента нашего прибытия.

— Но ты же понимаешь, что это значит, верно? — спрашивает Виски, и в его тоне появляются те опасные нотки, которые обычно предшествуют чему-то невероятно глупому.

Я вздыхаю.

— Боюсь спрашивать.

— У тебя есть покои. — Его ухмылка становится порочной. — С кроватью. С шикарной, мать её, королевской кроватью.

Жар заливает мое лицо.

— Абсолютно нет.

— Ой, да ладно тебе…

— Мы не будем осквернять мою детскую кровать, ты, абсолютный варвар.

Айви издает сдавленный звук — наполовину смешок, наполовину смущение. Но я не упускаю того, как в её запахе вспыхивает интерес. Предательница.

— Твоя потеря, — говорит Виски с наигранным вздохом. — Могло быть весело. Создали бы новые воспоминания, чтобы выгнать старые, и всю эту философскую хрень.

Слова бьют сильнее, чем я ожидал. Выгнать старые… Разве не это я пытался делать последнее десятилетие? Бежать от своих призраков, хороня себя в насилии и клинической отстраненности? Но, может быть… может быть, в его словах есть смысл. Не насчет кровати — абсолютно не насчет кровати, — а насчет создания новых воспоминаний. Лучших.

— Ты опять слишком много думаешь, — бормочет Айви, сжимая мою руку. — Я практически слышу, как скрежещут шестеренки.

— Кто-то же должен думать в этой стае, — отвечаю я автоматически. — Видит Бог, это точно будет не он.