– Ладно. Я уже в пути.

Она в последний раз окидывает взглядом полку, где была камера Кэллоуэя, делает последний снимок и направляется к выходу, бормоча что–то о властолюбивых шефах полиции и их удобном тайминге.

В ту же секунду, когда дверь захлопывается, я выдыхаю и смотрю на свои кроссовки, теперь украшенные человеческими тканями. Отлично. Придётся их сжечь. А они мне, блять, нравились.

– Это было опаснее, чем та история, когда я случайно встречался с детективом из отдела убийств, – бормочу я, доставая оставшиеся две камеры и стараясь не оставить кровавые следы на мраморе. Ничто не говорит о профессионализме так красноречиво, как превращение нетронутого места преступления в мрачную игру в твистер.

Вернувшись в машину, я звоню Кэллоуэю.

– Ты у меня в долгу. По уши. Это абсолютно последний раз, когда я одалживаю тебе своё оборудование.

– Ты всё забрал? Пожалуйста, скажи, что ты всё забрал. – Его голос звучит выше.

– Мои камеры – да, – отвечаю я, наблюдая за входом в здание, откуда таинственная незнакомка сейчас спешит к Uber. – Твоё место преступления чуть не стало и моим, когда туда вломился непрошеный гость.

– Кто–то был? Кто? – Паника в его голосе была бы приятна, если бы я не выковыривал остатки человеческих тканей из–под ногтей.

– Журналистка. Она называла тебя «Галерейным Убийцей», диктуя заметки в телефон. – Я разваливаюсь в кресле, наблюдая, как она садится в машину. – Оказывается, ты уже достаточно знаменит, чтобы у тебя было собственное прозвище. А я, скорее всего, останусь в сноске как «неустановленный сообщник, найденный в мусорном баке после загадочного несчастного случая».

– «Галерейный Убийца»? – Его голос оживляется, художественное тщеславие берёт верх над инстинктом самосохранения. – Вообще–то, неплохо. Звучит. Она упоминала...

– Нет, она не стала критиковать твоё использование кишок в качестве декоративного элемента, – обрываю я его, прежде чем его эго достигнет критической массы. – Но она чуть не застала меня, когда я собирал оборудование для наблюдения, которое ты забыл.

– Как она выглядит? Кто она? – Его вопросы сыплются из трубки, как пулемётные очереди.

– Она красива, и я пока не знаю, – отвечаю я, заводя машину и наблюдая, как её автомобиль скрывается за поворотом. – Но я собираюсь это выяснить. А ты купишь мне новую обувь.

💀💀💀

Вернувшись в свою квартиру, я запускаю программу распознавания лиц, прогоняя её изображение по различным базам данных. Через несколько минут у меня есть имя.

Окли Новак, криминальный журналист из «The Boston Beacon». В числе её материалов – несколько подробных статей о нераскрытых убийствах и коррупции. Её присутствие в соцсетях минимально, но целенаправленно. Она не выкладывает селфи, только работу. Женщина, которая тронула моё чёрное сердце.

Я должен доложить об этом Торну. Согласно протоколу, любой, кто расследует деятельность Общества Хемлок, – это угроза. Общество – на первом месте. Точка. Не иди дальше, не получай 200 долларов, отправляйся прямиком к убийству (примечание: здесь и далее Hemlock Society переведено как Общество Хемлок, или Общество, это транслитерация наименования ядовитого цветка болиголова, к которому отсылает название).

Вместо этого я создаю новую зашифрованную папку на своём защищённом сервере. Скачиваю всё о ней. Свидетельство о рождении. Академические справки. Медицинские карты. Кредитную историю. Каждую статью, которую она когда–либо публиковала. Метаданные с её телефона.

Моя стандартная проверка биографии перерастает в трёхчасовое погружение с головой. Я взламываю её облачное резервное копирование. Её фотоальбом на девяносто процентов состоит из мест преступлений, на девять – из справочных изображений, и там есть одно размытое фото бродячего кота. Никаких селфи. Никаких отпусков на пляже. Никаких пьяных вечеринок.

Боже, она потрясающая.

Вместо моего обычного красного крестика, отмечающего цель для ликвидации, я рисую синий крестик на её доме на своей карте. Другой цвет. Другое намерение.

Мой телефон завибрировал от сообщения.

Торн: Ситуация под контролем?

Зандер: Всё чисто.

Торн: Какие–либо осложнения?

Мой палец замер над экраном. За четыре года в Обществе я ни разу не нарушал правил. Никогда не ставил свои интересы выше безопасности семьи. Никогда не лгал человеку, который дал мне место, которому я мог принадлежать, когда у меня не было ничего.

Ни единого раза.

Но я также никогда не встречал никого, кто бы каталогизировал места преступлений с таким же одержимым вниманием к деталям, как я.

Я смотрю на экран, на фотографии Окли, изучающей творение Кэллоуэя с такой сосредоточенностью, и принимаю решение, которое никогда не принимал прежде.

Зандер: Нет.

Я лгу самому опасному человеку, которого знаю. Я либо эволюционирую, либо у меня психотический срыв. Грань между этими состояниями до смешного тонка.

Я открываю ящик со своим оборудованием для наблюдения – тот, где хранится всё самое лучшее, а не то, что я одалживаю Кэллоуэю, когда пребываю в щедром расположении духа. Японские микрокамеры, которые я доработал сам, с таким временем автономной работы, что оно переживает большинство отношений.

Я упаковываю своё снаряжение в неприметный рюкзак, добавляя дополнительный блок питания и свой прототип модуля усиления звука. Большинство назовёт это сталкингом. Я называю это... избирательным восхищением. Как ни назови…

Всё, что я знаю, – это то, что наблюдать за её работой на месте преступления было самым интересным, что со мной случалось за последние годы, и я не готов, чтобы шоу закончилось.

Окли Новак пока ещё не знает об этом, но наши пути отныне неразрывно связаны. И впервые за всю свою жизнь я не следую протоколу.

Я следую за ней. И если Торн узнает об этом, следующим телом на мраморном полу будет моё.

Мой терапевт говорит, что у меня нездоровые отношения с сахаром. Она называет это эмоциональной зависимостью. Я называю это топливом для расследования. Настоящее преступление – это количество мармеладных червяков, которое требуется, чтобы не уснуть во время слежки.

Кислота обжигает мой язык, когда я откусываю голову очередному неоновому червяку, кислый шок возвращает моему мозгу внимание. Разные преступления требуют разных конфет.

Мошенничество с банками? Шоколадные зёрна кофе. Коррупция в политике? Мармеладные мишки. Но серийные убийцы, которые расставляют своих жертв, как картины Ренессанса? Это требует ядерного варианта. Очень кислые мармеладные черви.

Объектив камеры с тихим щелчком наводится на сияющие двери Ассоциации джентльменов Бэкон Хилл. В объективе мужчины в сшитых на заказ костюмах перемещаются между роскошными автомобилями и мраморными ступенями, словно акулы, кружащие вокруг добычи.

Где–то за этими дверями скрывается ключ к делу Галерейного Убийцы. Четыре коллекционера произведений искусства, четыре смерти от яда, четыре тела, позирующие, как картины Ренессанса, и ничего, кроме тишины, от полиции Бостона. Но у меня есть предчувствие насчёт этого места.

Мой блокнот шелестит, пока я листаю фотографии с мест преступлений. Восковый труп, уложенный в позу «Сатурн, пожирающий своего сына» год назад. Другой, подражающий «Святому Иоанну Крестителю» четыре месяца назад. Третий, воссоздающий «Юдифь, обезглавливающую Олоферна» всего несколько недель назад.

И два дня назад – «Давид с головой Голиафа».

Время между убийствами сокращается. Он ускоряется.

В статьях не упоминается то, о чём пресса не знает. Фирменное увечье Галерейного Убийцы. У каждой жертвы мужского пола были отрезаны гениталии и заткнуты им в рот. Зловещее дополнение к художественным композициям, от которого меня каждый раз воротит. Но это та самая деталь, которая связывает все четыре убийства помимо их художественной постановки. Личная подпись убийцы. Или послание.