Предупреждение о триггерах:

Камеры наблюдения как язык любви.  

Творческое применение гвоздевых пистолетов.  

Извлечение глазного яблока.  

Паник–комнаты, превращающиеся в очень небезопасные пространства.  

Доски для планирования убийств, сделанные по мотивам настоящих убийств.  

Смерть в уборной заправки от декоративной рыбы (да, это реально).

Подвальные печи с очень специфическим назначением.

Различные острые предметы, используемые не для кухонных дел.

Брызги крови как элемент декора.

Откровенные сцены секса, включая пальминг на публике, секс по телефону (с участием леденца), игры с ножом, анальные ласки, смирительные рубашки, кинк на похвалу, удушение и прочие активности, которые привели бы вашу бабушку в ужас.

Убийство родителей и детские травмы.

Сталкинг, подаваемый как ухаживание (не повторяйте этого дома).

Тайное общество убийц с удивительно хорошими организаторскими способностями.

Сцены пыток, тревожащие своей художественностью.

Это книга о серийных убийцах, которые находят любовь, так что ждите убийств, хаоса и сомнительных жизненных решений на протяжении всего повествования.

P. S. Это художественное произведение! В реальной жизни, пожалуйста, не ходите за незнакомцами домой, не устанавливайте камеры в чужих квартирах и не используйте кухонную утварь в качестве оружия. А еще, если кто–то вломится к вам домой и оставит вам ужин, звоните в полицию, а не свадебному организатору.

Приятного чтения, вы прекрасные, извращённые души!

(Не забудьте прочитать бонусную сцену в конце.)

Если есть способ начать свой день хуже, чем соскабливать кишки с кроссовок, я бы с радостью об этом послушал.

Я провожу подошвой по краю мраморной ступени, счищая то, что когда–то было частью самого известного бостонского арт–дилера.

Полиция забрала тело Кляйна – или то, что от него осталось, – несколько часов назад. Но, видимо, этот кусок печёнки, размазанный по моим Converse, не удостоился чести попасть в коллекцию улик. Меня накрывает волна тошноты: не от зрелища, а от осознания всей этой неразберихи. Этого не было в плане.

– Ради всего святого, Кэллоуэй, ты взял мои камеры для одного простого убийства и забыл убрать их с места преступления? Весь принцип Общества – «Твоя охота – твой беспорядок». А сейчас твой беспорядок размазан по всeй моей новой обуви.

Я приседаю рядом с ярким белым контуром, где Кляйн превратился из педофила–арт–дилера в оригинал Джексона Поллока.

– Торн нас обоих на колени поставит, если это приведёт к нам. Ты же знаешь, как он относится к неряшливой работе, и я не собираюсь отвечать за твои последствия, потому что тебя «посетило вдохновение» во время задания.

Мы существуем, потому что система не справляется, а не для того, чтобы пополнять её склад улик.

– Искусство требует жертв, Зандер, – фыркает Кэллоуэй. – Даже Торн ценит мои методы. Именно поэтому он назначил меня на эту цель.

Сцена похожа на кошмар криминалиста. Кровь запеклась на итальянском мраморе в виде артериальных брызг, образующих идеальное золотое сечение. То, что похоже на фрагмент ушного хряща, застряло между плитками пола. Образцы тканей украшают плинтусы, словно инсталляции современного искусства. Сущность Кляйна повсюду.

Я переступаю через лужу свернувшихся телесных жидкостей, которые определённо не покрывались гарантией на моё оборудование для наблюдения.

– Вот почему у нас не может быть хороших вещей. Например, свободы и отсутствия тюрем.

– Совершенство требует концентрации, Зандер, – фыркает Кэллоуэй. – Думаешь, Рембрандт убирал за собой? Я создавал шедевр, а не... прибирался.

– Да? Ну, твой «шедевр» оставил кишку в затирке, – резко отвечаю я, переступая через нечто мягкое и хлюпающее, что, я почти уверен, когда–то было поджелудочной железой Кляйна. – В следующий раз попробуй убивать, не используя мраморный пол как чёртову палитру. Или хотя бы постели клеёнку.

– Принято к сведению. – Он звучит довольным, самодовольный ублюдок.

Самодовольный – это даже слабо сказано. Кэллоуэй мог бы пить чай, пока дом горит вокруг него.

– Ты уже нашёл все камеры? – спрашивает он.

– Работаю над этим, – бормочу я, окидывая взглядом комнату.

– Ах, да, пока ты там... – голос Кэллоуэя становится развязным, что всегда сигнализирует о проблемах, – ...не мог бы ты проверить, нашли ли они левый глаз Кляйна? Он вроде как... выкатился и закатился под шкаф. Я собирался его забрать, но потом меня посетило вдохновение для композиции из кишок.

У меня подкашиваются ноги. Я могу вынести расчленёнку, внутренности, мозги... Всё что угодно. Но глаза? Что–то в глазных яблоках заставляет мою кожу покрываться мурашками. Сама мысль о том, как они катаются... Отвратительно.

– Полиция его забрала, – говорю я, подавляя позыв к рвоте. – Они скрупулёзные, в отличие от некоторых художников, которых я знаю.

– Жаль, – вздыхает Кэллоуэй. – В нём были самые восхитительные зелёные крапинки. Я подумывал о парной композиции.

– Я кладу трубку, – объявляю я, сглатывая желчь. – И ещё, я выпишу тебе счёт за моральный ущерб.

– Моральный ущерб? – Кэллоуэй усмехается. – Ты самый эмоционально закрытый человек на свете, Зандер. Единственное, что ты способен чувствовать, – это лёгкое неудобство.

Я наклоняюсь, чтобы поднять камеру, мои пальцы скользят по её гладкой поверхности. 

– Напомню для протокола: сейчас я испытываю глубокое неудобство. Убийственное неудобство. Такое, которое требует терапии, полного комплекта биозащиты и пожизненного запаса пиццы.

Я выпрямляюсь и окидываю взглядом галерею Нельсона Риверы. Пространство кричит о дорогом минимализме. Резкие углы и пустоты, сияющие белые стены, которые взмывают на шесть метров к открытым промышленным воздуховодам, выкрашенным в матовый чёрный.

Точечные светильники отбрасывают драматичные тени, которые заставляют даже посредственные картины выглядеть глубокомысленно – словно они стоят перезалога твоего дома.

В дальнем углу мой взгляд задерживается на маленькой красной точке у вентиляционной решётки. Ещё одна из моих камер, её объектив теперь направлен на меня. Чёртова штуковина установлена так, чтобы захватывать и место преступления, и главный вход.

Кэллоуэй не удосужился потратить две минуты, чтобы забрать её, увлёкшись своим мрачным видением. С ним всегда так. Блестяще, но совершенно непрактично. А убирать за ним приходится мне. Это динамика, которую я принял в своём друге.

– Тебе повезло, – шепчу я в телефон, – я предусмотрел твою неизбежную творческую рассеянность. – Я бросаю взгляд на крошечное устройство. – Та же самая модель, что и в системе безопасности галереи. CX–5000. Даже крепёж использован такой же.

Полицейские, снующие вокруг, не удостоили её второго взгляда. С какой стати? Она идентична дюжине других камер наблюдения в помещении.

– То есть ты...

– Предусмотрел твоё полное пренебрежение операционной безопасностью? – заканчиваю фразу за Кэллоуэя. – Да. Это называется планированием на случай непредвиденных обстоятельств, не то чтобы ты что–то об этом знал. – Я продолжаю говорить тихо. – Галерея Риверы обновила систему в прошлом месяце. Я позаботился, чтобы наши дополнения идеально вписались.

Я уставился на уродливую картину, изображающую то ли закат, то ли пиццу, которую уронили на асфальт. Двести тысяч долларов, согласно маленькой табличке. Я явно ошибся профессией. Ну, легальной профессией.