– Они заберут записи в конечном счёте, но к тому времени, когда поймут, что углы не сходятся с другими камерами, мы уже будем далеко.

Кэллоуэй издаёт нечто среднее между усмешкой и восхищением. 

– Совсем не параноик, да?

– Я предпочитаю термин «методично подготовленный». Но, конечно, облей грязью того, кто спасает твою шкуру. – Я останавливаюсь у скульптуры, похожей на манекен, к которому приварили кухонную утварь. – Напомни–ка, почему я всё ещё помогаю тебе?

– Потому что я единственный, кто помнит про твой день рождения?

Я забираю вторую камеру, спрятанную в книжном шкафу, её объектив был направлен на теперь уже пустую смертельную инсталляцию. 

– Вторая камера найдена.

Я тянусь к третьей камере, спрятанной за уродливой скульптурой в стиле модерн, когда тихий щелчок заставляет меня замереть на месте.

Передняя дверь галереи. Чёрт.

Пульс учащается, когда шаги эхом разносятся по вестибюлю.

– Здесь кто–то есть, – шепчу я, разрывая соединение и ныряя за массивную скульптуру с ироничным названием «Скрытый свидетель» как раз в тот момент, когда дверь открывается.

– Хей? – женский голос прозвучал неуверенно, но решительно. – Здесь кто–то есть?

Чёрт. Уборку должны были назначить на завтра. Я проверял. Я всегда проверяю.

Я прижимаюсь к стене, просчитывая пути отступления. Запасной выход всего в шести метрах, но, чтобы добраться до него, придётся пересечь основное пространство галереи.

Я заглядываю за край скульптуры, стараясь разглядеть её.

Время замирает.

Тёмный хвост туго стягивает волосы, обнажая уязвимый изгиб шеи. Несколько выбившихся прядей прилипли к коже, притягивая взгляд. Её лицо не просто милое – оно поразительное. Резкие черты и мягкие линии, от которых мои мысли застывают.

Она движется с такой сосредоточенностью, что забываешь о том, что пол покрыт запекшейся кровью. Ни вздрагиваний. Ни колебаний.

Чтоб меня подстрелили моим же стволом. Неожиданный поворот сюжета. А я ненавижу неожиданные повороты сюжета.

Она не из полиции, по крайней мере, официально. Она определённо не должна быть здесь. Она наклоняется под лентой ограждения и проходит внутрь, снимая всё с уверенностью человека, который успел взломать с дюжину мест преступлений до завтрака.

Я наблюдаю, как она изучает рисунки брызг крови, её выражение лица скорее профессионально–изучающее, чем ужаснувшееся. Латексные перчатки щёлкают по её запястьям, когда она надевает их и присаживается на корточки, чтобы рассмотреть запёкшуюся кровь. Она достаёт телефон и нажимает кнопку записи.

– Сцена в галерее Риверы, – бормочет она в устройство. – Рисунок крови соответствует предыдущим убийствам «Галерейного Убийцы». Артериальные брызги. Преднамеренные, не случайные. Та же подпись, что и у других, жертва связана с миром искусства...

Она фотографирует контур, нарисованный мелом, тщательно снимая участки, откуда были изъяты улики.

Большинство людей видят кровь и отшатываются. Она видит узоры. Она видит историю. Она видит это... как и я.

– Судя по предыдущим сценам, тело, вероятно, было расположено так, чтобы отражать композицию картины. Нужно получить фотографии с места преступления, чтобы подтвердить, и проверить отчёт о вскрытии на предмет изъятых органов, но я уверена – это он. Всё сходится на «Галерейном Убийце».

«Галерейный Убийца». Конечно, у Кэллоуэя в прессе крутое прозвище, а я тут вкалываю за двоих без намёка на бренд. Жизнь несправедлива. Как бы меня вообще назвали? «Крадущийся Сталкер»? «Парень с Камерами»? «Тот жуткий тип из техподдержки»?

Она опускается на колени рядом с пустым компьютерным столом, проводя пальцами по краям, где полиция изъяла настольный компьютер Риверы.

– Они забрали цифровые записи, – бормочет она в сторону отсутствующей жертвы, – но уверена, ты где–то хранил резервные копии. Похож на параноика.

Она разговаривает с мёртвым человеком, анализируя его привычки. Она... прямо как я. Почти. Она обыскивает комнату, проверяет книжные полки, простукивает стены в поисках потайных сейфов, исследует половицы в поисках незакреплённых участков. Она замирает на том самом месте, откуда я только что убрал камеру Кэллоуэя, слегка хмурясь, заметив рисунок на пыли.

– Здесь что–то было, – шепчет она, касаясь чистого пятна среди пыльного осадка. – Убрали недавно. Полиция?

Она фотографирует пустое место, её брови сведены в сосредоточенной гримасе.

– Или убийца?

Она умна.

Женщина приближается к моему укрытию, её пальцы скользят по полкам рядом с моей скульптурой. Я чувствую запах её шампуня. Цветочный, с чистой, резкой нотой. Такие ароматы заставляют тянуться ближе, даже если потом придётся объяснять, что ты делал, прячась в залитой кровью галерее.

У неё звонит телефон, заставляя нас обоих вздрогнуть.

– Морган, я не могу сейчас говорить, – шепчет она, глаза всё ещё бегают по комнате. – Потому что я в галерее Риверы... Нет, полицейская лента не распространяется на настоящих журналистов.

А. Журналистка. Конечно. Журналистка с проблемами границ и невероятными скулами.

Она слушает, хмурясь.

– Я знаю, что сказано в официальном отчёте, но это определённо очередное дело Галерейного Убийцы. Брызги крови и тело были расположены как «Давид и Голиаф» Караваджо. Один офицер позволил мне взглянуть. Убийца становится всё театральнее с каждым новым преступлением.

Ещё пауза, пока она изучает брызги крови на стене, от которых у Кэллоуэя наверняка загорелись бы глаза от гордости. Художественный темперамент... Так предсказуем. Прямо как малыш, требующий повесить его рисунок на холодильник, только вместо рисунка – композиция из настоящих пальцев.

– ...потому что все остальные жертвы были связаны с арт–рынком. Сколько ещё можно… – Она резко обрывает себя, снова смотря на полку. – Это отличное место для камеры. Ты что, снимал самого себя?

Она наклоняет голову.

– Нет, не тебе. Мне нужно идти, Морган. – Она вешает трубку.

Чёрт. Она хороша. Слишком хороша.

Я медленно, плавно извлекаю телефон, оставаясь за скульптурой.

Приподнимаю его ровно настолько, чтобы поймать её в кадр. Её профиль выхвачен драматическим светом галереи, создающим резкие тени на её чертах.

Щёлк.

Я убираю телефон, мысленно отмечая прогнать её лицо через программу распознавания позже. Если она рыщет вокруг творчества Кэллоуэя, мне нужно знать, кто она и сколько проблем принесёт.

Она направляется к заднему офису, давая мне временный шанс. Я проверяю снимок. Чёткий, детальный, пригодный. Её глаза смотрят на что–то за пределами кадра.

Вот почему я всегда настаиваю на слежке в первую очередь. Знать всё, прежде чем действовать. Никаких нежелательных сюрпризов. Я сохраняю изображение, убирая телефон, и продумываю следующий шаг.

Её взгляд скользит по комнате. Мои мышцы замирают. Я растворяюсь в стене, почти не дыша, пока её глаза проходят в сантиметрах от моего укрытия. Капля пота ледяной струйкой скатывается по позвоночнику.

Мой большой палец скользит по ножу в кармане. Мне потребовалось бы три секунды, чтобы преодолеть расстояние, закрыть ей рот и вонзить нож в шею, прежде чем она успеет крикнуть. Чисто. Эффективно.

Если бы не... У меня в животе всё сжимается при мысли о том, как эти умные глаза остекленеют, а блокнот выпадет из ослабевших пальцев. Эта мысль кажется неправильной.

Обычно я всецело за эффективность в вопросе «устранения свидетелей», но что–то в том, как она складывает кусочки пазла, заставляет меня захотеть увидеть, что она сделает дальше.

Её телефон снова оглушительно звонит. Её босс, судя по выражению лица, в котором смешались раздражение и тревога.

– Морган, я буквально не могу... – Она замолкает, слушая. – Пресс–конференция? Сейчас? По поводу Галерейного Убийцы?

У вселенной больное чувство юмора. Почти такое же больное, как моя коллекция записей с наблюдения за людьми, которые не знают, что скоро умрут.