Даже её странности остаются неизменными. Она ест те же нелепые сочетания закусок, будь то на месте преступления или на кухне в одиночестве в час ночи.

Она одинаково оживлённо разговаривает сама с собой, обращаясь ли к коллегам или к пустой комнате. Её хаотичная система организации, кажущаяся беспорядком со стороны, подчиняется той же внутренней логике как в её публичных выступлениях, так и в частных исследованиях.

Я увеличиваю её спящую фигуру, свернувшуюся калачиком вокруг подушки, всё ещё в носках. Одна рука сжимает телефон, готовая ответить на звонок источника даже во сне.

Мои родители построили всю свою жизнь на видимости. Членство в загородном клубе и благотворительные вечера маскировали холодную войну, бушевавшую за нашей парадной дверью.

Идеальный макияж моей матери скрывал синяки. Награды отца за общественную деятельность висели на стенах, ставших свидетелями его вспышек гнева. Я рано усвоил, что люди кардинально меняются, когда за ними никто не наблюдает.

Что мне делать с кем–то вроде Окли, которая является именно тем, кем кажется?

Ты себя убьёшь.

Я касаюсь её изображения на экране.

– Тебе нужна защита, – шепчу я. – От Блэквелла. От самой себя. – Пауза. – От меня.

Правда обрушивается на меня с некомфортной ясностью. Если она обнаружит моё наблюдение, она возненавидит меня. Если она узнает, что я связан с той самой группой, которую она расследует по делу Галерейного Убийцы, она будет бояться меня. А если она когда–нибудь узнает, что я сделал с другими целями – людьми, которых я счёл заслуживающими правосудия, – она захочет, чтобы я был мёртв или в тюрьме.

Но прямо сейчас ничто из этого не имеет значения. Важно то, что Ричард Блэквелл уничтожит её за то, что она копается в его прошлом. И по причинам, которые я не могу полностью объяснить, я не могу этого допустить.

Я завожу машину. Теперь это не просто наблюдение. Окли Новак нужен ангел–хранитель, даже если она сочтёт меня дьяволом.

Я опаздываю на собрание серийных убийц на семь минут, и это даже не худшая часть моего вечера.

Худшая часть в том, что я не могу перестать думать о женщине, которая расследует ту самую цель, что принесёт ей смерть. О женщине, чей ночной ритуал стал для меня рефлексом после недели постоянного наблюдения.

Прямо сейчас она, наверное, усаживается посмотреть «Мыслить как преступник». Я с силой опускаю руку, впиваясь пальцами в край красного деревянного стола, пока занимаю своё место.

Четыре пары глаз обращаются ко мне. Правая бровь Торна взлетает – этот едва заметный жест каким–то образом передаёт глубокое разочарование эффективнее, чем крик.

– Простите за опоздание, – говорю я. – Оказывается, временна́я точность всё равно переоценена, верно? Эйнштейн доказал, что время относительно, а значит, технически я и опоздал, и пришёл рано, в зависимости от вашей системы отсчёта.

Тишина. Шутка повисает в воздухе между нами неловким пятном, словно неуместная острота на похоронах.

Я сосредотачиваюсь на текстуре дерева стола. Бразильское палисандровое дерево, добытое из реликтовых лесов задолго до того, как подобное стало регулироваться. Завитки образуют передо мной почти лицо. Я слежу за линиями глазами, прослеживая каждую кривую и завиток, вместо того чтобы встретиться с чьим–либо взглядом.

– Ты снова опаздываешь, – говорит Кэллоуэй, приподняв брови. Он оглядывает меня так, будто я одна из его художественных инсталляций, что стоит слегка не по центру. – Дважды за месяц. Ты в порядке?

– Наш местный сталкер был занят, – добавляет Дариус, ослабляя галстук с полуулыбкой. – Горячее свидание с камерой наблюдения?

Мозг лихорадочно перебирает возможные объяснения, ни одно из которых не включает Окли Новак или файл по Блэквеллу, который я обнаружил в её квартире. Общество в прошлом году проголосовало против Блэквелла как цели. Слишком связан, слишком опасен, слишком публичен.

Но они не видели, что Блэквелл сделал с Мартином. Они не знают, что он сделал с родителями Окли.

– Я задержался, разбирая один видеоматериал, – говорю я, что технически не является ложью.

– Дай угадаю, – усмехается Кэллоуэй, – ты нашёл новую модель оптоволоконной камеры и потерял счёт времени.

– Это был один раз, – бормочу я. – И те камеры были революционными.

Лазло наклоняется вперёд.

– Я видел такое раньше, – говорит он, глаза расширены от притворной заботы. – Классический случай СОО. Синдром отслеживающей одержимости. Симптомы включают временную дезориентацию, социальную неловкость – ну, больше обычного в твоём случае – и нездоровую фиксацию на наблюдении за жизнями других вместо того, чтобы жить своей собственной. – Он щёлкает пальцами. – Погоди, это просто твоя личность. Неважно.

Остальные посмеиваются, напряжение спадает. Я выдавливаю улыбку, хотя мысли продолжают возвращаться к квартире Окли. К тому, как она организовала свою доску расследований. К уликам, которые могут её убить.

– Я в порядке, – говорю я, расправляя манжеты рубашки. – Просто увлёкся наблюдением за одной развивающейся ситуацией.

– Захватывающе, – говорит Кэллоуэй, не звуча захваченным ни капли. – Можем мы перейти к реальным делам, теперь, когда наш местный вуайерист почтил нас своим присутствием? Или нам нужно услышать больше о твоей несуществующей личной жизни?

Торн сверяется со своей кожаной записной книжкой.

– Эмброуз скоро присоединится к нам, чтобы представить своего кандидата. Тем временем, обновления по текущим операциям?

Дариус прочищает горло.

– В офисе окружного прокурора смерть Харгроуза рассматривают как самоубийство, дело закрыто. Подброшенные мной улики о его хищениях предоставили достаточный мотив.

– Отлично, – говорит Торн с лёгким намёком на улыбку. – Лазло?

– Добрый доктор продолжает свой маленький побочный бизнес по выписыванию опиоидов студентам, – говорит Лазло, вертя в руках ручку. – На этой неделе я задокументировал три сделки. Он соответствует моим критериям.

– Какие–либо осложнения?

– Только моя развивающаяся аневризма аорты, – говорит Лазло, прижимая руку к груди. – Хотя, возможно, это просто изжога от той тайской забегаловки возле больницы. В любом случае, к следующему собранию я, вероятно, буду мёртв.

– Мы пришлём цветы, – говорит Кэллоуэй. – Что–нибудь артистичное и глубоко символизирующее твою короткую, параноидальную жизнь.

Все взгляды обращаются ко мне, ожидающие. Я понимаю, что уже минуту вожду пальцем по одному и тому же завитку на дереве.

– Зандер? – подталкивает Торн.

– Я...

Дверь снова открывается, и внутрь, опираясь на трость сильнее, чем необходимо, входит Эмброуз. Сегодня вечером он в полном режиме ветерана, в твидовом пиджаке с кожаными заплатками на локтях. Это заставляет его выглядеть так, будто он вот–вот начнёт читать лекцию о тактике Второй мировой в Гарварде.

– Джентльмены, – кивает он. – Приношу извинения за опоздание. Я проводил финальную оценку нашей потенциальной цели. – Он с театральной точностью кладёт на стол папку из крафтовой бумаги. – Доктор Малкольм Венделл, заведующий нейрохирургией в Бостонском мемориале.

Эмброуз стучит по папке одним пальцем.

– Венделл служил боевым медиком в войне в Персидском заливе. Но наши пути никогда не пересекались.

Я подавляю улыбку. Его легенда в последнее время становится более реалистичной. Прогресс.

Он открывает папку, демонстрируя фотографии с мест преступлений, которых у него быть не должно.

– Я насчитал семь подозрительных смертей только за последний год. Все пациенты без связей, все бездомные, чьи случаи его «милосердие» не вызвало бы вопросов.

Торн изучает улики, его лицо бесстрастно.

– Твоя оценка?

– Он нарушает самую священную клятву медицины, – голос Эмброуза становится тише. – Как мы говорили в моём отряде «Дельта» рейнджеров, медик, предающий своих пациентов, ниже китового дерьма, а то и вовсе на дне океана.