– Что, если... – говорю я вслух в пустой машине, и мысль кристаллизуется во что–то конкретное и ужасающее. – Что, если я использую это?

Идея озаряет мой мозг, словно гроза. Зандер явно не любитель. У него есть навыки. Наблюдение, взлом и проникновение, дотошное планирование. Он уже предоставил информацию о Блэквелле, которую я не могла раскопать за годы расследования.

Сердце колотится о рёбра. Это то мышление, из–за которого журналистов увольняют. Или убивают. Или и то, и другое.

Но после десяти лет тупиков и уничтоженных улик, свидетелей, которые исчезают, и зацепок, которые испаряются, потраченных впустую лет, когда традиционные методы потерпели неудачу... Блэквелл остаётся неприкосновенным за своей стеной из денег и влияния.

Я играла по правилам, а правила защищали виновных.

Мой палец замирает над кнопкой экстренного вызова на телефоне.

Один звонок. Это всё, что нужно.

В журналистской школе нас учили сообщать, а не судить. Наблюдать, а не участвовать.

Я убираю телефон в карман, так и не набрав номер.

Завтра в «Харрингтоне» я посмотрю в глаза убийце и попрошу его о помощи.

Окли выходит на крышу отеля «Харрингтон» так, словно она им владеет, силуэт на фоне бостонского горизонта – темная богиня, обозревающая свои владения. Я наблюдал за ней неделями, и всё же от этого зрелища у меня перехватывает дыхание. Она не знает, что я пришел на двадцать минут раньше, чтобы увидеть этот момент.

Ветер играет её волосами, пока она осматривается, её глаза скользят по пространству с тщательной точностью добычи, которая знает, что на неё охотятся.

И всё же, когда она пересекает крышу, обрамлённая сверкающим горизонтом Бостона, словно героиня нуарного фильма, мой мозг отключается, переходя к самой примитивной программе. Она бы чертовски великолепно смотрелась на коленях.

Дыхание застревает у меня в груди от этой мысли, резкой и непрошеной, а мой член напрягается в брюках, словно у него есть собственный разум. Я стискиваю зубы, загоняя мысль обратно в тёмный угол мозга, куда я уже затолкал все остальные грязные фантазии о ней.

На тридцать втором этаже над Бостоном огни города раскинулись под нами словно доска возможностей или карта места преступления – в зависимости от вашей точки зрения. Я использовал эту крышу и раньше. Однажды – для наблюдения за целью в здании напротив, в другой раз – чтобы покончить с коррумпированным судьёй, который считал себя неприкосновенным.

Но никогда – для этого. Никогда для чего–то, отчего у меня потеют ладони, словно мне снова тринадцать, и я приглашаю Мелиссу на танец, щеголяя неудачным сочетанием брекетов и голоса, ломающегося на середине фразы.

«Так, только без странностей», – инструктирую я себя. Пожизненная привычка, выращенная в пустых особняках, где разговор с самим собой был единственным доступным общением. «Просто будь нормальным. Что бы это ни значило».

Я выхожу из тени с театральностью придурка, которым и являюсь. Её плечи напрягаются, затем расслабляются, когда она узнаёт меня. Я снова в маске – чёрной и обтекаемой, закрывающей всё от носа и выше. Мой рот открыт, что кажется тактической ошибкой, когда она продолжает смотреть на него так, словно вычисляет точное давление, необходимое, чтобы прикусить мою нижнюю губу.

Нет ничего, чего я хотел бы больше.

– Я не была уверена, что ты придёшь, – говорит она, её голос несётся по ветру.

– Я всегда выполняю свои обещания. Её губы приоткрываются – ровно настолько, чтобы я представил, каково это – чувствовать их, скользящими вниз по моей груди и обхватывающими мой член, пока я вхожу в её рот.

Господи, я – ходячее клише мужской развращённости. Что дальше? Отправлю неприличное фото и назову её «деткой»?

Прекрати. Думать. Об. Этом.

Я переминаюсь с ноги на ногу, но это движение никак не облегчает давление, нарастающее в брюках. Маска, которую я ношу, кажется удушающей – не потому, что закрывает лицо, а потому что закрывает недостаточно. Она видит мой рот. Мою линию подбородка. То, как сжимается горло, когда я сглатываю. Она наблюдает за мной слишком пристально, и это разрушает каждую крупицу оставшегося у меня самообладания.

– Симпатичная маска, – говорит она, её губы изгибаются в лёгкую улыбку. – Это для анонимности или для драматизма?

– Маска служит нескольким целям, – говорю я, наклоняя голову так, словно у меня всё под контролем, а не вычисляю, сколько шагов потребуется, чтобы прижать её к ближайшей стене. – Защита личности, драматический эффект и поддержание мистичности. – Я наклоняюсь ближе, понижая голос. – Некоторые вещи лучше оставлять воображению.

Я не говорю ей, как благодарен за эту скрытность. Как маска прячет покраснение моих щёк. Пусть думает, что под ней скрывается нечто опасное, а не неуклюжий сталкер, который выучил её расписание вплоть до предпочитаемых перерывов в туалете.

Она смеётся, и звук пролетает сквозь меня, словно пуля, нашедшая цель. Когда этот смех направлен на меня, из–за меня – это словно кто–то включил схему, о которой я и не подозревал.

– Ты странный, – говорит она, изучая меня, словно я экзотическое животное, которое только что совершило нечто увлекательное.

– В курсе, – сухо отвечаю я. – Это часть моего обаяния.

– Да, это так.

Она делает шаг ближе, каблуки её ботинок отчётливо стучат по бетону. Её движения выверены, продуманы, но не несут в себе угрозы. Скорее, она пробует воду – проверяет, насколько может приблизиться, прежде чем я брошусь прочь. Спойлер: я не брошусь прочь.

– Зачем ты захотел встретиться снова? – спрашивает она, склонив голову. – В твоём сообщении не было конкретики.

Потому что я не могу перестать наблюдать за тобой. Потому что я начинаю гадать, не ты ли единственный человек на этой проклятой планете, кто способен понять меня. Потому что я опасно близок к тому, чтобы нарушить каждое правило, которое когда–либо соблюдал, лишь бы ты оставалась на моей орбите.

– Ты расследуешь нечто интересное. Я расследую нечто интересное. Подумал, что можем обменяться мнениями, – говорю я так, словно не отслеживал её перемещения с одержимостью все эти недели. – У меня есть для тебя ещё кое–какая информация.

– Досье на Блэквелла, которое ты мне передал, было потрясающим, – Окли прислоняется к ограждению крыши с непринуждённой уверенностью. – Не то, что мог бы собрать любитель.

Я позволяю себе кивнуть в знак признания.

– У меня есть определённые навыки. В основном бесполезные, вроде запоминания числа «пи» до сотого знака или знания, сколько времени тебе требуется, чтобы дойти от своей квартиры до кофейни на Тримонт–стрит. Но иногда проскальзывает и нечто практичное.

– Например, убивать людей, избежавших правосудия?

Чёрт. Чёрт. ЧЁРТ.

Это ловушка. Должно быть. Никто не начинает такой разговор без скрытого мотива. Но Окли Новак не задаёт вопрос. Она констатирует факт – так, словно знает, что это правда.

Каким–то образом моё лицо остаётся совершенно неподвижным. Выражение не меняется, тело не напрягается, дыхание остаётся ровным. Внутри же одновременно воют все системы тревоги, что я когда–либо устанавливал.

Как она вообще может знать? Я был дотошен. Безупречен. Никаких связей, никаких шаблонов, никаких улик. Мы – призраки. Невидимы, не отслеживаемы. Мы «Бойцовский клуб» в мире убийств. Первое правило клуба – никто не говорит о клубе. Никогда.

Второе правило – не влюбляться в любопытных журналисток с тягой к самоубийству и ногами, от которых забываешь собственное имя.

Я смеюсь.

– Весьма серьёзное обвинение, – говорю я, делая голос лёгким, развлечённым. – Что дальше? Я тайный Супермен? Зубная фея? Тот, кто разрабатывает пластиковую упаковку, которую невозможно вскрыть без промышленных ножниц?

– Я знаю, что права.

– Я говорил тебе, что я не Галерейный Убийца, – говорю я.