Елена подходит, смотрит на мать. Та будто спит. Почти улыбается.

— Почему она не спасла? — шепчет Елена. — Река. Почему она не помогла?

Бабушка гладит её по голове: — Река — не бог, дитя. Она не творит чудеса. Она только помнит. И иногда — утешает.

— Тогда зачем она? — кричит Елена. — Зачем эта магия, если она не может спасти?!

Бабушка обнимает её, прижимает к груди: — Магия — не для того, чтобы побеждать смерть. Она — чтобы не забывать жизнь.

Елена не поняла тогда этих слов.

Но теперь, стоя на мосту двадцать три года, она поняла: Магия — это не сила. Это ответственность.

Она обернулась к деревне. Архангельск — не город, а скорее посёлок на краю света, где все знают друг друга, но никто не лезет в душу. Избы, укрытые инеем, стояли тесно, как старики на морозе, прижавшись друг к другу за теплом. В окнах — ни огонька. Только луна, бледная и безучастная, лила на снег свой холодный свет.

Елена всегда чувствовала себя здесь чужой. Не потому что не любила — любила. Но потому что слышала то, что другие не слышали. А в деревне, где верят в домовых, но боятся тех, кто с ними разговаривает, это делало её «странной». Даже подруги в университете шутили: «Ты что, ведьма?» — и смеялись. Она смеялась в ответ. Но внутри — сжималась.

Елена пошла по узкой тропинке, протоптанной в снегу. Сапоги скрипели. Ветер стих, но тишина стала ещё тяжелее.

У калитки соседской избы стояла тётя Маша — пожилая женщина в ватнике, с платком на голове. Она подметала крыльцо, хотя снег всё равно падал.

— Елена? — окликнула она. — Куда это ты в такую метель?

Елена остановилась, натянула улыбку: — В город, тётя Маш. Дела.

Тётя Маша прищурилась: — Дела в такую ночь? Ишь ты… Смотри, не заблудись. Лес нынче злой — говорят, духи ходят. Вчера Петрович видел у реки тень. Без лица. Только глаза горят.

Елена почувствовала, как по спине пополз холодок. Но виду не подала: — Это Петрович после самогона видел, тётя Маш.

Тётя Маша покачала головой: — Смейся, смейся. А потом не говори, что не предупреждали. Духи нынче злые. Будто что-то их разбудило.

Она ушла в избу, плотно прикрыв дверь.

Елена постояла ещё немного, глядя на закрытые окна. Деревня спала. Но спала ли она спокойно?

Изба бабушки стояла на краю деревни, у самого леса. Её построил ещё прадед — плотник, что умел говорить с деревом. Стены были тёплыми даже в самые лютые морозы, а печь — будто дышала. Внутри пахло можжевельником, воском и старыми книгами. На полках — банки с сушёными травами, свитки, береста. На стене — икона Святой Марии, но перед ней — не лампадка, а маленький кристалл льда.

Елена ворвалась внутрь, задыхаясь.

— Бабушка… — выдохнула она, хотя знала: та уже не ответит.

Старуха лежала на лавке, укрытая белой простынёй. Лицо — спокойное, почти улыбающееся. Руки сложены на груди, а между пальцами — пучок полыни и веточка можжевельника. «От злых духов», — шептала она всегда. Но сегодня, видимо, даже они не помогли.

Елена опустилась на колени. В горле стоял ком. Она хотела кричать, биться в истерике, рвать на себе волосы — но не могла. Всё внутри будто замерзло. Даже дыхание вырывалось белыми кристаллами.

Тогда она вспомнила: перед смертью бабушка сжала её руку и прошептала: — Если я уйду — иди к сундуку. Под печью. Не бойся того, что там найдёшь. Ты — Ветрова. А Ветровы не боятся льда.

Елена подползла к печи. Сердце стучало так громко, что, казалось, разбудит домового. Сундук был старый, обит железом, с замком в виде двуглавого орла. Но ключа не было. Только восковая печать — с тем же орлом, покрытым инеем.

Она приложила к замку палец с перстнем — тем самым, что бабушка носила всю жизнь и надела ей перед смертью.

Воск потемнел. Зашипел. И растаял, оставив на коже ледяной отпечаток.

Крышка открылась.

Внутри лежали:

1. Свиток из тонкой оленьей кожи, исписанный чернилами, похожими на замёрзшую кровь.

2. Маленький кристалл льда, который не таял даже в ладони. Он пульсировал слабым синим светом, как сердце, бьющееся подо льдом.

3. Фотография — чёрно-белая, потрёпанная. На ней — молодая женщина в офицерской шинели с погонами, на которых вышиты снежинки. За спиной — Кремлёвская стена, но не та, что в учебниках. Эта стена была покрыта узорами изо льда, а над Спасской башней парил огромный феникс из снега.

Елена перевернула фотографию. На обороте карандашом было выведено:

«Если читаешь это — Скипетр зовёт. Не бойся. Ты — последняя из рода Ветровых. Москва ждёт.

— Мария»

Она не знала, кто эта женщина. Но в её глазах узнала своё собственное отражение.

4. Локон волос, перевязанный красной нитью. К нему прикреплена записка: «Мария Ветрова, 1943. Последняя прядь перед уходом в Сибирь».

5. Осколок зеркала — маленький, не больше ладони. Елена посмотрела в него — и вздрогнула. Потому что в отражении была не она. А женщина с седыми волосами, обуглившей ладонью и глазами, полными янтарного света.

Анна.

Отражение не двигалось. Просто смотрело. Потом — исчезло.

6. Маленькая кукла-оберег из соломы, с вышитыми глазами. На груди — руна защиты.

Елена взяла куклу в руки. Она была тёплой. Живой.

— Бабушка… что ты хотела мне сказать? — прошептала она.

В ответ — тишина.

Но вдруг из угла избы донёсся тихий шорох. Не мышь. Не ветер. Голос.

— Наконец-то взяла, — прошуршал голос. — А я уж думал, до утра ждать.

Елена вздрогнула, обернулась.

Из-за печи вылез маленький человечек — не выше колена. Тело его было сделано из тени, сухих листьев и угольков. Лица не было — только два тёплых уголька вместо глаз и рот, похожий на трещину в коре. Он пах дымом, свежеиспечённым хлебом и чем-то древним — запахом, который нельзя описать словами.

— Ты… домовой? — выдохнула Елена.

— А ты думала, кто? — ответил он, отряхивая с себя пыль. — Я живу в этой избе уже сто лет. С тех пор, как твоя прабабка родилась. Охранял очаг. Прятал носки. Пугал тараканов. Обычная работа.

Елена смотрела на него, не веря глазам.

— Ты… настоящий?

— Настоящее настоящего, — фыркнул домовой. — Вот ты, девка, ненастоящая. Учишься в городе, читаешь книжки, думаешь, что магия — это сказки. А потом приходишь сюда и удивляешься.

Он запрыгнул на стол, сел по-турецки: — Слушай внимательно. У нас мало времени. Бабушка умерла не просто так. Она держала защиту на этой избе. Теперь защита спала. И они уже идут.

— Кто? — прошептала Елена.

— Следопыты. Слуги Пламенного Хана. Они чувствуют, когда старая Хранительница умирает. И идут за новой. За тобой.

Елена побледнела: — Я не Хранительница!

— Ты — последняя из рода Ветровых. Значит, Хранительница. Хочешь ты этого или нет.

Внезапно за окном раздался скрежет — не ветер, не ветка. Звук метался по двору, как зверь, ищущий добычу. Елена задула свечу. В темноте кристалл в её руке засветился тусклым синим светом.

— Кто там? — прошептала она.

В ответ — тишина. Но на стекле окна, будто выведенное невидимым пальцем, проступили слова:

«Они уже идут. Беги, пока не поздно».

Домовой спрыгнул со стола: — Собирай вещи! Быстро!

Елена метнулась к полке, схватила старый рюкзак, сунула туда свиток, кристалл, фотографию, локон, осколок зеркала и куклу. На всякий случай — горсть соли с очага и веточку рябины с подоконника.

Перстень бабушки надела на палец — он тут же стал тёплым, как живой.

Она выскользнула через чулан на улицу. За спиной, в избе, раздался глухой удар — будто что-то тяжёлое вломилось в дверь. Не ломая, а растворяя её. Дерево зашипело, как будто его облили кипятком.

Елена побежала, не оглядываясь. Снег бил в лицо. Сердце колотилось.

По дороге ей показалось, что в лесу мелькнула тень — высокая, без лица, в чёрном плаще. Но когда она обернулась, там был только ветер.

— Не смотри! — прошипел домовой из рюкзака. — Если увидишь его лицо, он найдёт тебя везде!