— У меня есть коробка, — говорю я.

— Звучит загадочно.

Загадочно — сойдёт. Но правильнее — зловеще. Она стоит на моём кухонном столе уже несколько недель, как будто мама сама там — ждёт, когда я возьмусь за ум и наконец её открою.

Я то работой прикрывалась, то Ленноксом, то отцовскими драмами. Но больше не хочу откладывать. Частичка меня надеется, что если я справлюсь с этой трудной задачей, то смогу справиться и с другой.

— Сестра прислала её в прошлом месяце. Я всё откладывала, потому что знаю — будет больно.

— Всё загадочнее и загадочнее, — говорит Леннокс.

— Там мамины вещи.

В его глазах появляется мягкость.

— А, понятно.

— Бри говорила, что там какие-то кухонные принадлежности, дневники, кулинарные книги. Кажется, я готова взглянуть на всё это. Но не хочу делать это одна.

— Тогда давай сделаем это вместе. Она у тебя дома?

Я киваю.

— Если поднимешься, можешь воспользоваться душем. А потом откроем коробку?

Он ставит руки на бёдра.

— То есть, по-твоему, смены одежды недостаточно? Всё ещё пахну?

Я прикусываю губу, чтобы не засмеяться.

— Очень сильно.

Он резко шаг вперёд и обхватывает меня в объятии, сжимая до писка. Я взвизгиваю и смеюсь.

— Ты меня задушишь, Леннокс. Не могу… дышать…

— Всё, всё, победила, — говорит он, отпуская меня. — Сначала душ. Потом — коробка.

Он поднимает с пола спортивную сумку и идёт за мной наверх. Пока он в ванной, я выгуливаю Тоби, а потом устраиваюсь в гостиной. Коробка у моих ног. До сих пор заклеена упаковочным скотчем.

Я кладу ладони на крышку и глубоко вдыхаю. Я справлюсь.

Я хочу это сделать.

Вдруг приходит мысль.

Я так долго мучаюсь с понятием семьи — что это вообще, какой она должна быть. Но мама тоже моя семья. Может, связь с ней поможет мне понять, как поступить с отцом.

В ванной включается вода. Я достаю телефон и пишу Бри. Я стараюсь держать её в курсе всего, что происходит. Она знает про Леннокса. Знает, что я избегаю этой коробки. Но про предложение от телеканала — нет. Это секрет. Потому что она не поймёт, зачем я вообще об этом думаю.

Но у Бри другие отношения с отцом. Она не чувствует такой же ответственности. Но и таких бонусов не получала. Я не могу сесть за руль, не вспомнив, как он подарил мне ключи на двадцать восьмой день рождения. «Мы это заслужили, Тэйтум, — сказал он. — Можем себе позволить побаловать себя».

Тогда я почувствовала восторг — он сказал «мы». А теперь думаю: не был ли это просто способ ещё крепче привязать меня к бренду Кристофера Эллиота?

Тэйтум: Сейчас начну разбирать коробку.

Бри: Ты СМЕЛАЯ, и ты справишься.

Тэйтум: Леннокс рядом. Или вот-вот будет. Думаю, с ним мне будет легче.

Бри: Мне это нравится. Как у вас вообще дела?

Тэйтум: Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я понимаю, что всё только началось. Но когда мои мысли блуждают, они всегда возвращаются к нему. Я всё время представляю нашу совместную жизнь.

Бри: Тогда оставайся, милая. Похоже, ты этого хочешь.

Тэйтум: Немного рановато менять все свои планы из-за него.

Бри: Хорошо, тогда уберём его из уравнения. Тебе нравится заниматься кейтерингом настолько, чтобы продолжать?

Тэйтум: В том-то и дело. Кажется, нет. Ферма мне нравится. Но часы ужасные. А готовка не приносит столько радости, чтобы я могла ради неё жертвовать всем. Не думаю, что смогу делать это годами. А жизнь Леннокса здесь. Он не собирается уезжать. Тем более в Калифорнию.

Бри: Тэйтум, если он твой человек, вы всё устроите. Пойдёте на компромиссы. Придумаете будущее, которое устроит вас обоих. А ты могла бы работать с Ленноксом?

Тэйтум: Ему я не нужна в Хоторне. Особенно сейчас, когда мы разобрались с кадрами. Всё работает как по маслу.

Бри: Эм, ну да. Потому что ты гениальна.

Тэйтум: Мне было приятно помочь. Я люблю быть полезной. И мне нравится решать проблемы.

Бри: Хм. А ты не могла бы сделать из этого карьеру? Решать чужие проблемы на кухне?

Её вопрос заставляет меня остановиться. Внутри — как разряд тока.

А вдруг — могла бы?

Консультанты есть во всех сферах. Наверняка и в ресторанном бизнесе тоже. Это неважно, если я всё-таки уеду в Лос-Анджелес. Но если нет, и если не хочу заниматься кейтерингом вечно — может, я могла бы стать консультантом?

Когда вода в душе выключается, я быстро пишу Бри ещё одно сообщение.

Тэйтум: Всё, мне пора. Леннокс уже выходит из душа. Позже напишу.

Бри: Я буду ЛУЧШЕЙ старшей сестрой и не пошучу про твоего мужчину в твоём душе. Покаа!!

Леннокс выходит из ванной — свежий, чистый и пахнет моим жасминовым гелем для душа. Только вот на нём он пахнет по-другому — сквозь аромат всё равно пробивается его собственный, родной.

Он опускается на пол рядом со мной и тянется за поцелуем.

— Так лучше? — шепчет он у моих губ.

— Гораздо. Мне нравится, как я пахну на тебе.

Он усмехается.

— Ага, только теперь я, наверное, не смогу уснуть — буду отвлекаться, чувствуя твой запах у себя на коже.

Поцелуй затягивается настолько, что я почти готова отодвинуть коробку и выбрать совсем другое занятие на вечер. Но я и так слишком долго всё откладывала.

Я провожу рукой по его груди. Ткань футболки тёплая и чуть влажная от горячей кожи и от этого момент становится ещё интимнее. Не каждый может видеть Леннокса таким, и вдруг я остро ощущаю, какая это привилегия.

Я позволяю себе ещё пять, десять… сто секунд поцелуев, прежде чем выдыхаю с лёгким стоном:

— Всё. Пора. Надо быть серьёзной.

Он легко прикусывает мой нижнюю губу.

— А я что, не серьёзен?

Я фыркаю.

— Леннокс.

Он улыбается, откидывается назад, опираясь на руки;

— Ладно, ладно, всё. Веду себя прилично. — Он вскакивает, достаёт из сумки перочинный нож и протягивает мне, рукояткой вперёд.

Ну конечно, у него с собой нож.

— Бойскаут, — бормочу я, принимая нож.

— Орёл-скаут, — отвечает он с самодовольной ухмылкой. Я закатываю глаза.

В такие моменты, когда мы подшучиваем друг над другом, я почти забываю, что между нами висит огромный вопрос без ответа. Но чем больше времени мы проводим вместе, тем сложнее это игнорировать. Вечно так продолжаться не может. Мы не можем делать вид, будто конца не существует.

Я опускаюсь на колени и аккуратно разрезаю скотч на коробке.

От неё слегка пахнет затхлостью, но больше — травами, специями и оливковым маслом. Сначала я достаю кухонные принадлежности. Ручной венчик с выцветшей бирюзовой ручкой. Набор деревянных ложек с вырезанными на ручках листьями и завитками. Скалка. Я держу её в руках, закрываю глаза — и волна потери накрывает с головой.

Я плохо знала эту женщину. Так, как должна была. И теперь буду жалеть об этом всегда.

Леннокс берёт ложки.

— Какие красивые, — говорит он, проводя пальцами по резьбе.

— Я их помню, — тихо говорю я. — Их вырезал её дедушка.

На дне коробки стопка блокнотов. Я вытаскиваю их, открываю первый, пролистываю страницы. Узнаю наклонный и аккуратный почерк мамы. Много написано по-французски, но есть и английский. Заметки на полях, меры, переводы. И ещё рисунки еды. Очень красивые.

Я провожу пальцами по нарисованной клубнике под рецептом фразье — традиционного французского бисквитного торта.

— Я даже не знала, что она так рисует.

— Дашь посмотреть? — спрашивает Леннокс, протягивая руку. Я передаю ему блокнот и беру следующий. Мы замолкаем, увлечённо пролистывая страницы.

Полчаса спустя мы уже на диване. Леннокс сидит на одном конце, я лежу, положив голову ему на колени, ноги — на подлокотник с другой стороны.

В маминых тетрадях — не только рецепты, но и истории. Она была великолепным рассказчиком. Моё сердце мечется от одного чувства к другому — тоска, боль, благодарность. Я тоскую по тому, чего никогда уже не верну. Но хотя бы у меня осталась вот эта её часть.