Я хватаюсь за ручки и зажмуриваюсь, когда Оливия влетает в очередной поворот — настолько резкий, что я удивляюсь, как у нас вообще все колёса остались на земле. Я бы спросила, нормально ли это, но по стилю её вождения — очевидно, да.

Наконец мы поднимаемся на вершину холма и видим белое здание с тёмными ставнями вдалеке. Чуть дальше Леннокс несётся через сад, приближаясь к тому, что, скорее всего, и есть студия Ханны Хоторн.

— Чёрт! — восклицает Оливия и прибавляет скорость, но этого недостаточно.

Когда мы резко тормозим, Леннокс уже стоит перед студией, опершись руками на колени.

Оливия с расширенными глазами глушит двигатель.

— Он никогда так раньше не делал, — говорит она. — Он никогда не обгонял меня по-настоящему. — Она смотрит на меня с лёгкой улыбкой. — Интересно, почему он так старался именно сейчас?

Она вылезает из Пфещк и берёт корзину для пикника, а я остаюсь сидеть, размышляя над её словами.

Она думает, он хотел произвести на меня впечатление?

А он действительно хотел?

Если да — то у него это вышло. Не то чтобы мне нужна была ещё одна причина восхищаться этим мужчиной.

— Отличная работа, Лен, — говорит Оливия, проходя мимо. — В честь победы мы расскажем Тэйтум только некоторые компрометирующие истории о тебе. Не все.

Леннокс хмурится, а я сжимаю губы, чтобы не выдать улыбку.

Я бы с удовольствием узнала все забавные истории про Леннокса, спасибо.

Но ещё и Оливия разговаривает так, будто между нами с Ленноксом что-то есть. Будто я приехала знакомиться с родителями, и сейчас они достанут его детские фотографии.

Знает ли она, что мы собираемся поужинать вместе? Сказал ли ей Леннокс?

Именно поэтому она пригласила меня пообедать с половиной его семьи? Потому что знает, что между нами может что-то быть?

Или она ничего не знает и просто надеется?

Или… может, мне стоит взять себя в руки и прекратить гонять в голове все эти вопросы. Я почти чувствую, как снова начинаю раскручиваться, а это на меня совсем не похоже.

К тому же, спрашивать всё это — вообще-то слишком самонадеянно.

Ужин с Ленноксом — это просто ужин. Даже не свидание.

И этот обед, скорее всего, просто способ поприветствовать меня как нового шефа-кейтеринга.

Я поднимаю руку и машу Ленноксу, а потом иду следом за Оливией к двери студии. Она исчезает внутри, но я замираю, когда слышу, как Леннокс зовёт меня по имени:

— Эй, Тэйтум?

Я поворачиваюсь к нему.

— Уговори их быть помягче со мной, ладно? — Он ставит руки на бёдра, отчего его плечи и тонкая талия выглядят ещё внушительнее. — И не верь всему, что они расскажут, договорились?

Я прикусываю губу, вдруг осознав, как мне нравится эта власть, которую он мне только что отдал.

— О, я поверю каждому слову.

Я влюбилась в студию Ханны Хоторн почти так же быстро, как и в саму Ханну Хоторн.

Несмотря на прохладу снаружи, внутри — светло, ярко и по-настоящему тепло. Художественные принадлежности, мольберты разных форм и размеров занимают половину помещения, а за ними угадывается кухонная зона, хотя задний угол больше напоминает уютную гостиную.

У задней стены стоит мягкий диван, обтянутый тканью, с полосатым пледом всех цветов радуги, небрежно наброшенным сверху. Несколько разношёрстных кресел напротив, каждое в своём цвете и с разной текстурой, а по углам громоздятся подушки.

В этой комнате чувствуется та же лёгкость и радушие, что и в самой Ханне. Всё в ней словно говорит, что она довольна собой, своей жизнью. Её мягкие седые волосы волнами спадают на плечи, обрамляя лицо и подчёркивая тёплый, доброжелательный взгляд. У меня в груди рождается странная тоска. Я тоже так хочу. Хочу принадлежать какому-то месту так же, как Ханна принадлежит этой комнате — среди своего искусства, своей семьи и множества напоминаний о собственном месте в мире.

После круга приветствий и объятий, от которых у меня щемит сердце, Ханна машет мне рукой и приглашает на диван.

— Иди ко мне, Тэйтум. Хочу всё узнать о том, как ты обживаешься.

— Начни с медведя, — говорит Оливия, разгружая корзину. — Хочу услышать твою версию.

— Перри что-то рассказывал, — говорит Лайла, подаётся вперёд, и тёмные волосы струятся через плечо. — Тебе было страшно? Мне было бы до смерти страшно.

Опасная тема, потому что без Леннокса медведя не вспомнишь, а без Леннокса… вряд ли я смогу сдержать свои чувства.

— Забудьте про медведя, — вмешивается Кейт, поджимая ноги в кресле. — Расскажи лучше, каким был Леннокс в кулинарной школе.

Оливия смотрит на меня, вопрос в глазах. Она наверняка что-то чувствовала между мной и Ленноксом — она ведь была там в день, когда мы познакомились, когда Тоби погнался за Пенелопой по его кухне. Но мы с ней так и не обсудили это, так что я не знаю, сколько она на самом деле знает. Или знает ли кто-нибудь из них.

— Не слушай их, Тэйтум, — говорит Ханна. — Я позвала тебя не для того, чтобы допрашивать насчёт сына. Просто хочу узнать тебя получше. — Она оглядывает остальных женщин в комнате: — Мы же все этого хотим, правда?

Я благодарно улыбаюсь за эту смену курса, и лёгкая беседа ведёт нас через обед. Женщины болтают о жизни, работе, детях. Сын Оливии, Ашер, только начал ходить, и мы все дружно ахаем над видео, которое она показывает на телефоне. Потом Лайла включает запись с первого фортепианного концерта её сына Джека. Всё это звучит так естественно и тепло. Эти женщины действительно любят друг друга. Думаю, они бы дружили, даже если бы не были родственницами.

А еда… она просто потрясающая. Толстые ломтики ветчины и сыра грюйер на мягком сэндвич-хлебе, с зеленью и каким-то домашним медово-горчичным соусом — ярким и ароматным. Ещё салат из зимних овощей: сладкий картофель, брюссельская капуста, пекан, всё под бальзамическим соусом, от которого хочется плакать.

Не хочу в этом признаваться, но, боюсь, Леннокс и правда смог бы приготовить вкусную ливерную колбасу.

После того как мы расправляемся с половиной тарелки печенья с миндальной начинкой — на этот раз я плачу уже по-настоящему — я замечаю, как все три молодые женщины чуть подаются вперёд, когда Ханна переводит разговор в более личное русло.

— Расскажи, Тэйтум, — говорит она. — Ты кого-нибудь оставила в Калифорнии? Парня, может?

— О, — я поднимаю руки. — Точно нет. График был слишком сумасшедшим. Иногда встречалась с кем-то, но ничего серьёзного.

Ханна кладёт руку мне на колено.

— Может, переезд пойдёт тебе на пользу и в этом плане. Иногда нам просто нужно встряхнуться. Сменить обстановку, если ты понимаешь, о чём я.

— Ну, с этим я точно справилась. Это место настолько не похоже на Лос-Анджелес, насколько вообще возможно. И это, кстати, огромный плюс.

Я вспоминаю наш последний разговор с отцом и сдерживаю гримасу.

— Думаешь, когда-нибудь вернёшься? — спрашивает Оливия. — Я вообще не грублю, надеюсь?

— Тебе бы уточнить, — мягко вставляет Лайла, — ты спрашиваешь как начальница или как подруга? А то так можно в неловкое положение поставить.

Глаза Оливии округляются.

— О. Боже. Ты права. Конечно, как подруга, — говорит она мне. — Как начальница, я бы хотела, чтобы ты осталась навсегда. Но даже когда я тебя нанимала, понимала, что вряд ли это надолго. Ты же дочь Кристофера Эллиотта. Я думала, нам повезёт, если ты задержишься хотя бы на год-два.

Когда Оливия только собеседовала меня, она намекала, что не прочь использовать моё имя в маркетинговых целях. Мол, свадьбу обслуживает дочь самого Кристофера Эллиотта — неплохой рекламный ход. Я неловко объяснила, что, наоборот, пытаюсь отдалиться от известного отца, и она тут же сменила тон, сказав, что всё в порядке. Ферме ведь не нужны лишние клиенты.

Но сейчас она всё ещё смотрит на меня как на нечто особенное — видит какую-то значимость, которую я не заслужила и никогда по-настоящему не чувствовала. Это не вина Оливии, но объяснить ей это — значит заставить её усомниться в том, что она сделала правильный выбор.