— Вот так и должна поступать по-настоящему благородная и порядочная женщина, — назидательно произнесла графиня Сара, обращаясь к Мейбелл. — Запомните, дорогая, гораздо важнее сохранить свое достоинство и женскую честь, а не поддаться голосу неразумной страсти.
— Да, миледи, — вынуждена была согласиться с нею Мейбелл. Но про себя она подумала, что снова повторила бы историю своей любви к графу Кэррингтону, и не стала бы отрекаться от своего чувства подобно принцессе Клевской. Эти мысли все же смутили ее, и она от стыда опустила голову перед ясным взором графини Сары, у которой совесть была абсолютно чиста и безмятежна.
И, чем больше Мейбелл жила под кровом графини Кэррингтон, тем больше она чувствовала себя виноватой перед своей госпожой. Муки женщины, лишенной внимания любимого мужа не могли не тронуть ее, и она делала все от нее зависящее, чтобы облегчить графине ее душевную боль. В свою очередь, Сара Эшби все больше привязывалась к прелестной девушке, которая искренне разделяла все ее переживания. Очень скоро Сара уже не представляла своей жизни без Мейбелл; общение с юной дворянкой своего круга благотворно сказывалось на ее самочувствии и делало одиночество не столь невыносимым.
Остальные обитатели Гринхиллса тоже привязались к Мейбелл. Мальчикам, сыновьям графа Кэррингтона она понравилась с первых дней, и ей не составляло особого труда уговорить этих непоседливых озорников выполнять задания, задаваемые им их гувернером мсье Жермонтом. Дворецкий и садовник сразу признали в Мейбелл благородную леди и почтительно к ней относились. Даже экономка, чопорная миссис Таллайт, поддалась обаянию Мейбелл и делалась более добродушной в ее присутствии.
Все полюбили Мейбелл, и в Гринхиллсе случился настоящий переполох, когда у нее начались преждевременные роды. Во времена Реставрации примерно каждая десятая англичанка умирала от неудачного разрешения бремени, и приближающееся материнство было немалым испытанием для дочерей Туманного Альбиона. Однако они не оставались без поддержки. Едва только разносилась весть, что какой-то роженице предстоит в скором времени произвести на свет дитя, так в ее дом тут же сбегались все ее подруги, сестры, тетушки и хорошие знакомые, не говоря уже о служанках. Это своеобразное женское войско быстро собиралось возле постели и сосредотачивало свои усилия на том, чтобы вырвать из когтей Смерти будущую мать и ее рождаемого в муках ребенкаи при этом предлагали свои лечебные средства. Для облегчения родовых мук роженице совали под подушку в качестве талисмана орлиный камень, читали заговоры и давали выпить бокал подогретого вина с сахаром и специями. Других обезболивающих средств не предусматривалось, но всеобщее участливое внимание часто придавало дополнительные силы рожающей женщине.
Все женское население Гринхиллса ожидаемо собралось у постели Мейбелл, когда у нее неожиданно начались схватки. В этот последний день мая разразилась большая гроза. От яростных раскатов грома дребезжали оконные стекла, а молнии, казалось, пронизывали комнату. Женщины смотрели на стонущую Мейбелл, которую поддерживала графиня Сара, и на их лицах читалось опасение, что молодой девушке не пережить ни родов, ни окончания внезапной бури, разразившейся в конце весны. Мейбелл стонала от невыносимой боли, и с отчаянием думала о том, что эти родовые муки посланы ей богом в наказание за то, что она обманывает графиню Сару. Она была уже готова во всем признаться своей госпоже, в том числе и в своем обмане, но тут появилась грузная повитуха и начала осматривать небольшой живот Мейбелл.
— Слишком рано ей рожать. Боюсь, ребенок появится на свет мертвым, — мрачно изрекла повитуха, покончив со своим делом. Ее слова повергли Мейбелл в ужас. Неужели ее ребенок, эта еще невидимая ниточка, связывающая ее с Альфредом Эшби, погибнет⁈
— Да, гроза испугала Гортензию, — подтвердила графиня Сара, и умоляюще произнесла, обращаясь к повитухе: — Постарайся спасти их обоих, Салли! Обещаю тебе щедрую награду.
— Посмотрим, — хмыкнула Салли. Твердый тон ее голоса выдавал в ней человека, привыкшего к решению практических вопросов, а не к витанию в облаках. — Если господу будет угодно, он сохранит жизнь этой крошке и без моих стараний.
Сказав эти «ободряющие» слова повитуха начала выставлять на стол баночки с лекарствами, коричневый шнур, нож и положила куски мягкой белой ткани. Потом она заставила Мейбелл залпом выпить полный бокал подогретого вина.
— Это, чтобы ты выдержала то, что я собираюсь с тобою делать, — предупредила роженицу повитуха. — Ребенок у тебя лежит неправильно, нужно перевернуть его и вытащить.
Мейбелл в ужасе закрыла глаза, лишь бы не видеть того, что с нею собирается делать эта грузная, не слишком опрятная женщина. Закрывание глаз не слишком помогло ей, дикая боль исторгла из ее груди истошные крики, которые заставляли окружающих вздрагивать так же сильно, как и раскаты грома. Сара Эшби нежно и настойчиво прижимала голову Мейбелл к своей груди, стараясь ее успокоить. К счастью для Мейбелл, Салли оказалась опытной повитухой. Она быстро и ловко придала лежащему в утробе матери младенцу правильное положение, затем достаточно аккуратно вытащила его. К удивлению присутствующих, комнату роженицы огласили звуки плача ребенка. Семимесячная девочка оказалась жива, несмотря на то, что ей было слишком рано выходить из утробы матери.
— Да будет благословенным твой приход в этом земной мир, дорогая, — прочувствованно произнесла графиня Сара, склоняясь над новорожденным ребенком. Она очень хотела иметь дочь, но редкие визиты мужа в ее спальню делали задачу зачатия младенца женского пола почти невыполнимой. — Да сопутствует тебе милость господня на всем протяжении твоей жизни.
После слов Сары Эшби гроза и дождь прекратились, словно по мановению волшебной палочки. Лишь издалека еще слышались раскаты грома, но за окном начало быстро светлеть. Все посчитали это добрым предзнаменованием для новорожденной. Служанки бросились помогать повитухе и стали наполнять оловянный таз теплым вином для омовения ребенка. А одна из них начала массировать измученной Мейбелл живот.
Поначалу Мейбелл была очень слаба, но счастливое сознание того, что ее ребенок остался жив, быстро возвращало ей силы и она смогла присутствовать на крестинах дочери.
Официально деторождение у англичанки завершалось обрядом очищения и походом в церковь. Спустя неделю после родов, с вуалью на лице, как символом ее продолжающейся отгороженности от внешнего мира, Мейбелл вышла на улицу в первый раз в сопровождении повитухи и графини Сары. Они преклонили колени в специально отведенном для этих целей месте в церкви, и поблагодарили Бога за удачное разрешение Мейбелл от бремени.
Графиня Сара даже устроила по этому поводу в Гринхиллсе небольшой праздник. Как она обещала, она щедро вознаградила повитуху Салли и всех женщин, которые ей помогали. Недоношенную девочку так усиленно кормили, что очень скоро ее головка перестала напоминать сморщенное красное яблочко, и она превратилась в здорового, пухлого младенца. Мейбелл назвала свою дочь Арабеллой в честь матери. Для полного счастья ей не хватало новой встречи с Альфредом Эшби, и она стала досадовать не меньше графини Сары на дела, которые держат его вдали от них.
Теперь, прогуливаясь по утреннему саду, полному жужжания пчел, роющихся вокруг летних цветов, Мейбелл с надеждой думала о том, что отправившейся в Гластонбери графине Саре удастся узнать что-нибудь о возвращении своего мужа.
Графиня Сара вернулась домой ближе к вечеру, уставшая и голодная. Стояли теплые сумерки, и она изъявила желание обедать вместе с сыновьями и компаньонкой при открытых окнах столовой. Хозяйка поместья уселась во главе длинного дубового стола, за которым можно было разместить целый отряд драгун, а ее постоянные сотрапезники заняли места по сторонам.
Прежде чем служанки начали подавать еду на стол, пожилая экономка зажгла четыре свечи на столе, и это сразу создало особую чарующую атмосферу в столовой. За окном все больше густела вечерняя мгла, и небо наливалось тем золотистым свечением, которое обычно предшествует полнолунию, — его еще называли в Гринхиллсе урожайной луной. Со двора залетел крупный мотылек и принялся атаковать подсвечник, который стоял дальше всех от сидящих за столом людей. Стояла такая тишина, что отчетливо был слышен лай деревенских собак за мили отсюда. Казалось, что вся красота и прелесть мира были собраны в Гринхиллсе, и даже мальчики притихли, умиротворенные убаюкивающей вечерней тишиной.
