Кто знает?

Но я чувствовал, как ступаю на ненадёжную и неокрепшую ещё твердь. И даже не твердь, поскольку она вздрагивала как живая и иногда как будто текла под давлением сапог.

Слишком темно, чтобы что-то можно было увидеть вокруг.

С минуту я потоптался на месте и проявился в институте.

Поговорил с Алексом об экипировке: нужен мощный фонарь, лёгкая и прочная верёвка (честно говоря, я пока что не знал, понадобится ли она мне, но о ней я подумал, вспомнив горы недоступности в прошлом), несколько колышков, оснащенных уголковыми отражателями для разметки и ориентации на границе передового будущего.

Взял воду и еду, нож, сменную рубаху, ещё кое-что по мелочам, то есть оснастился капитально.

Что прошлое, что будущее, а я в них живу, а это значит, я должен есть и пить, мало того, справлять естественные надобности, которые, скажу честно, доставляли мне не меньших забот, чем остальные, возникающие в поле ходьбы. Не мог я пакостить на дороге времени, хотя и понимал: что естественно, то не безобразно. Не мог. Но это каждый раз означало незапланированный выход в реальный мир, где всегда что-то словно поджидает, чтобы чем-то удивить, отвлечь или напугать.

Алекс смотрел на мои сборы, как жена, настороженно посматривающая на мужа, собирающегося на рыбалку. Она по опыту и по интуиции знает, что он никакой рыбы не принесёт, а наверняка, под предлогом рыбной ловли с кем-нибудь ей изменит; а если не изменит, то с дружками, такими же, как он, что-нибудь обязательно натворит. Так и Алекс недоверчиво следил за тем, как и чем я неторопливо набиваю рюкзак, и не мог, по-видимому, понять, шучу я или нет.

Да и вообще, для него я выглядел, по всему, мягко говоря, несколько непривычно: наподобие какого-нибудь сбитенщика, например, прошедших веков – для меня.

Особенно его поражали мои кирзовые сапоги, совсем недавно жирно смазанные мной ваксой. При ходьбе они нещадно скрипели, но менять я их не собирался: в поле ходьбы любой звук – радость.

Поглядывая в ответ на него, припомнил разговор с Симоном.

Я его спросил, как в будущем относятся к ходокам, как к людям, обладающим врождённым даром ходить во времени? У них аппараты, временные лифты. А ходоки?

– Как они к нам относятся? – Симон поджал губы и приподнял одно плечо – верный признак неприятного для него вопроса. – А как ты относишься к хорошему мастеру? К человеку с золотыми руками, как говорят, если знаешь, что всё, сделанное им, можно спокойно купить в магазине, к тому же более изящное, надёжное, обдуманное дизайнерами и, главное, дешевле?

Я пожал плечами. Что я мог ответить?

– Вот и они к нам так же. Хотя понимают уникальность изделия, сделанного руками этого мастера. Они признают, конечно, за нами такую способность, даже горят желанием иногда изучать нас. Да вот мы не отвечаем взаимностью, и подопытными кроликами никто из нас становиться не горит желанием.

– Сложно всё как-то, – моё недоумение, как мне показалось, было понятным.

– Не так уж и сложно, если подумать. Нас, ходоков, там, в будущем, осталось немного, раз-два и обчёлся. Кого изучать? Ни я, ни Камеи, да и никто другой, даже ты, не согласимся на многолетние истязания. Они это хорошо понимают и нас не неволят. Верят, что сами скоро хорошо научатся ходить во времени, встретятся со многими ходоками в прошлом. Соберут статистику, обработают, построят графики, выведут формулы…

– А что, есть какие-нибудь известия у ходоков разных времён о таких встречах?

– Как будто нет. Но это ничего не значит. Может быть, нашли или найдут ещё способ бесконтактного наблюдения за ходоками. Надо будет – всё сумеют сделать. Так что, Ваня, это не равнодушие к ходокам, как тебе, вижу, кажется, а выжидание… Но, ты же видишь, пользуются нами, нашими возможностями. Так же ты обращаешься к мастеру, чтобы сделать нечто оригинальное, единственное, уникальное – в силу ручной работы или в своём роде. То, что в магазине есть, да не такое… А этот мастер двух классов в школе не одолел, темнота, одним словом, и пережиток давней эпохи…

Фонарь я пристегнул к груди, поправил лямки рюкзака на плечах и приготовился к новому переходу.

Алекс, будто сговорились, напомнил слова Симона и Сарыя:

– Ты там. Ваня, не очень-то увлекайся. Пока только посмотри, как он там себя вести будет, и всё, ничего лишнего. Не следует торопиться.

– Я понял.

Конечно, я понял нехитрую идею Алекса – вести только визуальное наблюдение за прибором, который, с большой вероятностью, в пределах ближайших двух часов мог прорваться в будущее. Впрочем, наблюдать и не делать лишних движений, – это, наверное, уже слишком, потому что ни Алекс, ни я, тем более, не имели никакого представления, как именно будет выглядеть этот прорыв за пределы будущего времени, и увижу ли я его вообще.

И потом, такая мера измерения, как два часа, оставалась понятием вне поля ходьбы. Здесь два часа, а там, быть может, вечность… Или наоборот – мгновение.

С самим прибором, обречённым сгинуть в будущем, я ознакомился: цилиндр, величиной с мой кулак. По краткому объяснению Алекса, он предназначался для измерения какого-то поля. Прибор висел на ажурных пружинах, по крайней мере, на чём-то подобном – извилистом, нитевидном, в центре прозрачного ящика: в нём, по утверждению того же Алекса, царили межзвёздная температура и вакуум.

Так вот, неизвестно, каким он будет представляться для моего взгляда, покидая настоящее и устремляясь в будущее. Всякое может быть. Прибор уйдёт, а я так ничего и не увижу… Или раздробится на атомы – и предстанет передо мной некое облачко, и я его в нём не узнаю…

– Обязательно что-то видимое будет, – с надеждой в голосе убеждал меня Алекс. – Это материальное тело, а материя не исчезает…

– Знаю, – механически отвечал я. – Хорошо бы.

В поле ходьбы я вновь провалился ногами в податливую основу верхнего слоя земли под ногами, в свете фонаря она шевелилась, вспучивалась, прогибалась.

Для страховки я сразу поставил рядом с точкой перехода колышек. Уверенности у меня в собственных ощущениях пространства-времени не было. Она испарилась, лишь только я заметил отсутствие каких-либо других ориентиров: даже следы мои тут же затягивались, и не было никакой возможности определить направление в прошлое или в будущее.

Так что поставил колышек – и не ошибся: поведу фонарём – и вижу его, а отражатель, надо будет, мне укажет направление.

Хотелось бы, да не описать мне всего того, что я чувствовал, стоя на пороге передового времени. Во мне боролись два желания: не предпринимать ничего лишнего и в то же самое время, сразу всё выяснить, сделав несколько шагов за порог этого будущего.

И я таки сделал эти шаги, словно по тонкому, скользкому льду, ос-торожно ощупывая ногой опору.

Всего четыре шага, вернее, шажка, быть может, годов на два-три десятилетия вперёд, по моим расчётам, усвоенным уже немалым накопленным опытом хождения во времени. С другой стороны, не знаю, можно ли было это считать годами, днями или часами. Может быть, каждый мой шаг уносил меня на века вперёд, а может быть, продвигал всего на считанные секунды.

Свет фонаря мешал. Он клубился, осязаемо давил на глаза, заставляя их слезиться. Помучившись, я выключил его. Непроницаемая темнота окружила и сдавила меня, как будто я окунулся, захлёбываясь, в чернильный омут.

Под ногами ходили волны, встряхивали меня как на ухабах при не слишком быстрой езде.

Где-то рядом совершалось таинство перехода времени в материю и… напротив. Или белая дыра творила мир, и теперь передо мной зиял её непроницаемо чёрный зев. Стоит мне сделать ещё несколько подвижек в будущее – и я окажусь по ту сторону дыры: в новом, не похожем на наш, мире, который вот так же упёрся своим будущим или прошлым в темноту уже чёрной дыры и перетекает, трансформируясь, в наш мир.

Нахватался я, однако, всяких понятий, побыв в непосредственном контакте с Алексом и другими сотрудниками института. Вернее, кое-что восстановил в памяти, ведь когда-то изучал физику и в школе, и в институте. Даже мог предполагать, что нахожусь в самом гирле фридмона, где Вселенная сжалась в игольную точку и смыкается совсем, в конце концов, окуклив сияющий мир звёзд, видимый нами.