Дышалось легко, и Иван быстро поднимался по высохшей дорожке. По ней ходили много. За долгие годы она была втоптана глубоко ниже уровня земли.

Тяжёлые ворота на широких ременных петлях, которые, по словам Симона должны были быть раскрытыми, оказались сомкнутыми и подались с трудом. Когда образовалась щель, чтобы можно было в неё протиснуться, Иван сделал это.

Взору его предстала обширная, ровно поросшая посеревшей травой площадка, в центре которой возвышался выложенный из грубых необработанных камней алтарь в окружении деревянных звероподобных скульптур неведомых богов. Головы некоторых животных были посеребрены. Над капищем – сень многолетнего дуба.

В воздухе висел смрадный запах.

Тишина и яркое солнце властвовали здесь безраздельно. Лишь приглушённо стрекотали кузнечики, да откуда-то доносилось унылое пение.

Если бы Симон даже не предупредил, то Иван и сам догадался бы, как пройти к обиталищу Перкуна: здесь тропинка превращалась в утоптанную дорогу и сразу после ворот сворачивала вправо и вела мимо крытого сверху шатром из лемеха длинного строения, разделённого внутри рубленными из толстых стволов стенами. Эти отдельные каморки были открыты к капищу; задней стенкой им служил частокол.

Длинные столы и скамейки – грубые и прочные – служили единственным украшением этих помещений. Сейчас их пронизывали сквозь щели кровли и частокола солнечные лучи, придавая им запущенный, заброшенный вид, – похоже, их давно никто не посещал. Пол был подметён до утрамбованного глиняного основания.

Иван обогнул капище, и в его поле зрения открылась противоположная сторона огороженной площадки на макушке холма.

Выделялось жильё волхвов – высокое, рубленное костром строение, похожее на сторожевую башню с узкими (в одно бревно) горизонтальными оконцами. Посередине башню опоясывало гульбище, к которому вело крыльцо, больше похожее на обычную лестницу, но с перилами из тонких жердей.

Внизу, в трёх шагах от лестницы по направлению к группе идолов, горел небольшой бездымный костерок и подогревал какую-то посудину, висящую над ним. Ни дать, ни взять, картинка временной остановки рыбаков-любителей где-нибудь на озере с ночёвкой: две рогатки вбиты в землю, на них перекладина из не очень ровной палки, а на ней висит котелок с будущей ухой…

Перед посудиной на корточках сидел человек и помешивал варево. Длинные седые волосы, перехваченные тонким ремешком, проходящим через лоб, почти полностью скрывали его лицо. Он либо не слышал шагов Ивана или не хотел обращать на него внимания и занимался своим нехитрым делом.

Подойдя к нему почти вплотную и не видя никого другого, Иван громко поздоровался. Если это был не Перкун, то обращение Толкачёва могло быть для него непонятным звуком. Но старик, помешивая какую-то тёмную пузырящуюся жидкость, буркнул в ответ слова приветствия на языке ходоков.

Пожалуй, это был именно тот, к кому Иван пришёл. Поэтому продолжил по подсказанному Симоном сценарию, проговорив:

– Привет тебе, Перкун, от Учителя ходоков Сарыя Камена… Задиры.

Перкун хмыкнул, дёрнув сухими плечами под тонкой льняной рубахой и поднял голову, чтобы посмотреть на пришедшего.

На Ивана глянули блестящие водянистые глаза. Шрам, описанный Симоном, не перечёркивал лоб, а глубоким до немыслимости провалом отделял брови от скальпа. Лба у этого человека практически не было, только рваный шрам, в который могли бы войти два вместе сложенных пальца. Иван даже вздохнул от неожиданности.

Перкун, по-видимому, понял его, но нижняя часть его лица с правильными чертами оставалась невозмутимой. Привык, наверное, что люди, глядя на него в первый раз, переживают одно и то же.

– Давно я от Задиры не получал приветов, – певучим сильным голосом сказал он. – И от дружка его любезного Симона тоже.

– Он…

– Знаю, иначе, как бы ты меня нашёл?

– Ну да, – растерялся Иван от такого начала знакомства.

– Понятное дело. Задира во времени ходить не любит, тем более, если надо кого-то вести к кому-то. Это не по нему. Только если…

– Н-не знаю, – пробормотал Иван.

Он почувствовал глубокую пропасть, отделявшую его от Перкуна.

Им никогда, пожалуй, не стать друзьями. А ведь сказано между ними было совсем немного, да и слова прозвучали ничего не значащие.

Не сказать, что от Перкуна веяло особой холодностью или неприязнью, но… Было что-то, от чего Иван словно увидел перед собой глухую стену, с которой душевно поговорить или сдружиться невозможно: стена же. При этом ни он сам, ни стена во всём этом виноваты не были.

Перкун вернулся к своему занятию, и казалось, ничто его уже не могло заинтересовать, кроме как медленное вращение тёмного отвара очищенным обломком ветки.

Иван не успел настроить себя на ожидание или возмущение, как Перкун отбросил мешалку далеко в сторону и встал. Ноги у него оказались длинными, а голова гордо посаженной на костлявые плечи.

Но шрам…

Это какой же надо было пережить удар, чтобы остаться в живых и носить такую ужасную отметину? Иван старался не смотреть в лицо старика. К своим друзьям-инвалидам по афганской войне у него уже выработался рефлекс поведения, и он пообвык видеть у одного пустой рукав, а у другого протез вместо ноги. Но здесь, встав лицом к лицу перед человеком и ходоком с увечьем, он не мог побороть в себе чувство какой-то подавленности и стеснительности.

– Что привело тебя ко мне? – спросил Перкун, потирая руки.

– Камен… Сарый сказал, что ты знаешь что-то о трёхглазых людях.

– Я?.. – Перкун не удивился, а задумался. – Трёхглазые?.. Не думал, что кому-то из наших это понадобится… Как тебя зовут?

– Иван.

– Зачем тебе, Иван, это надо?.. Нет, если не хочешь, не говори.

– Почему же. Расскажу.

Перкун провёл ладонями по своим седым космам.

– Тогда пойдём в горницу, квасу попьём. Дожди запоздали, но вода в колодцах ещё есть, – поделился он сведениями, которые его, по-видимому, беспокоили в этом засушливом году.

Он оглядел безоблачное небо и вздохнул.

Они поднялись вверх по лестнице. Перила раскачивались и назначения своего, как опоры для рук, не выполняли. Дверь, ведущая во внутрь постройки, открылась, и они шагнули в полумрак. Убранство горницы поражало простотой: стол и две скамьи по его сторонам. Впору разместиться человекам восьми. И всё.

– Садись, Иван, – указал Перкун на скамью справа.

Откуда-то в его руках появился деревянный жбан и две берестяные кружки. Он их наполнил, подняв жбан, через край; одну поставил Ивану. Посудина с квасом исчезла. Волхв сел, взял свою кружку длинными сухими пальцами и отхлебнул напиток.

– Пей, Иван. Квас на семи по семь травах настоян.

Толкачёв пригубил тоже, осторожно опробовал вкус напитка.

Н-да… Он знал, что квас от слова квасить. Но здесь знакомым вкусом и не пахло. Предложенное Перкуном питьё походило на всё сразу и пилось приятно. Оно обладало внутренней, словно скрытой, заполненностью газом, подобно пепси-коле.

Кружку он одолел одним духом.

На обезображенном лице Перкуна промелькнула улыбка

– Хорош квас?

– Хорош, – искренне похвалил Иван.

– Тогда наливай сам и рассказывай, – знакомый жбан объявился на столе.

Не было смысла упоминать о людях Прибоя и о Поясе Закрытых Веков, и о том, что случилось там. Поэтому Иван, пропуская всё, что с ними было связано, рассказал о встрече с девушкой, у которой, по-видимому, есть третий глаз с удивительным свойством, а также при каких обстоятельствах эта девушка исчезла.

Перкун слушал, изредка прикладывался к кружке и делал небольшой глоток. После каждого раза заботливо обтирал рукой усы и бороду.

– Любовь, значит, – подытожил он повествование Ивана после его окончания. – И я слышал о таких людях, и даже человека знаю, который их видел. Но закавыка в том…

Перкун задумался.

– С ним что-то случилось?

– С кем? – не понял волхв.

– С этим человеком?

– А-а. Нет, он живёт в своём времени. Не в таком уж далёком прошлом. Сейчас-то, конечно, от него ничего уже не осталось… Я, Иван, не знаю твоего пути. Дойдёшь ли?