В моей квартире стояла тишина. Учитель куда-то опять без нас отлучился. Наверное, в мифический Фиман.

— Ты, Ваня, не против того, если я у тебя посплю? — лукаво подняв бровь, попросил Симон.

— Конечно, — не отказал я, но на моём лице, по всей вероятности, было написано такое удивление, что Симон криво усмехнулся.

— Побуду у тебя. А ты бы развлёкся что ли? У себя или во времени…

Я развлёкся.

Оставил за спиной тысячелетия и с десяток мест на Земле, где увидел много чего — и плохого, и хорошего. Всего не перескажешь… Одно забылось навсегда, другое напоминало о себе неоднократно, а подчас становилось для меня неким предвестником новых событий.

А сколько времени — моего, личного — утекло на эти развлечения, уже и не припомню. Будто плыл в круговороте, топчась на одном месте…

— Ваня, где тебя опять носило? — встречал меня каждый раз почти одной и той же репликой Сарый, глядя на мои запавшие щёки и утомлённый вид.

— Бегаю во времени, как вы с Симоном посоветовали, — так же отделывался дежурной фразой и я, чтобы не вдаваться в подробности.

— И как? — тот же неизменный вопрос Учителя.

— Ничего хорошего, если всё суммировать.

— Да-а, — разочарованно ответствовал мой Учитель.

Его разочарований от моих хождений во времени я не понимал.

Схожу, думаю как-то, на жизнь Древнего Рима посмотрю… Гладиаторы, римский плебс… Императоры… Но лучше всего попасть в Афины времён Мильтиада Младшего. Много когда-то про него знал.

Ещё в школе учитель истории не слишком любил меня, настолько я ему победителем при Марафоне надоел. Очень я им интересовался. Книжки всякие читал. Вот Дельбрюк свою “Историю военного искусства в рамках политической истории” так и начал с Марафонской битвы и Мильтиада там представил предвестником полководцев новой формации — новаторов будущих войн. Уже за ним, за Мильтиадом Младшим, якобы, последовали деяния Филиппа Второго и его достославного сына Александра Македонского. В детстве я даже строчки из «Полтавы» Пушкина переиначил:

Хотя у Мильтиада, сына Кимона, под началом в тот сентябрьский день было всего одиннадцать тысяч воинов: свободных афинян и рабов, да тысяча платейцев в том числе, — но победа над десятками тысяч персов получилась полной, принеся Мильтиаду славу в веках, Афинам же — авторитет и уважение в греческом мире на долгие годы.

Да что тут вспоминать Дельбрюка!

Помыкался я по комнате, на улицу даже настроился пойти, чтобы о Марафонской битве не думать. Потом, как говорится, махнул рукой, переоделся так, как мне казалось, одевались люди того давнего времени, и подался в четыреста девяностый год до нашей эры, на берег слабенькой речки, впадавшей в Марафонскую бухту…

Пёстрая, неровная по фронту масса персов, вернее, тех неведомых народов, что пришли на землю Эллады под руководством персов, моргая в солнечных лучах бесчисленными мечами и копьями, вопя от страха, азарта и причастности к предстоящей резне, быстро накатывалась за тучей, посылаемых ею же стрел на редкую, но чёткую цепочку гоплитов. Перед нею на лошади возвышался Мильтиад — стратег афинского войска в этот день, седьмого сентября.

Историки, писавшие о Марафонской битве, реконструировали её правильно. И расположение на флангах греческого войска усиленных групп, и команду Мильтиада бегом броситься на врага, чтобы проскочить губительную от ливня стрел полосу. И стойкость гоплитов — их тонкая ниточка не только сдержала нестройный и могучий вал персидской толпы, но, уплотняясь в тугую дугу с провисом в центре, шаг за шагом двинулась вперёд, оставляя за собой груды поверженных пришельцев.

Будто цветы застыли на каменистом ложе долины от ярких халатов убитых.

Одно — читать, но видеть своими глазами, уже зная, чем всё кончится, намного интереснее и более захватывающе.

Набегая от берега моря, от кораблей персов, прокатилась видимая волна по всему их воинству. С ходу она ударилась будто в монолит, заполняя округу гулом, и — пошла обратно, сбила в тесное скопище и без того мешающих друг другу людей. А перед ними, подобно отлаженной и хорошо смазанной машине, рубилась и кололась, почти теряющаяся на фоне многолюдства персов, цепочка греков. Будто сачок из тончайших, но до невозможности крепких нитей, затягивал в себя и гнал перед собой неисчислимую морскую мелочь.

Я стоял довольно далеко в стороне от битвы, на склоне горы, и считал себя защищённым расстоянием от стрел и мечей. Но оказалось, что и здесь не было спокойствия. Или мне фатально не везло при подобных экскурсиях в прошлое?

Прямо на меня из колючего кустарника, гогоча и раздирая в клочья одежды, вывалилась толпа персов-мародёров. Они, наверное, промышляли в окрестностях Марафона и теперь, довольные и пьяные от неразбавленного вина, спускались в долину. У некоторых на загривках висели блеющие козы, другие волокли ворох каких-то тряпок, третьи ласково обнимали изящные амфоры с вином.

О битве они, по-видимому, даже не помышляли, уверенные в победе соплеменников, и решили первыми пожать её плоды. Как это согласовалось с дисциплиной, мне было непонятно. В те времена мародёрство процветало, иначе, зачем было тащиться в такую даль, но во все времена существовал жёсткий порядок, докатившийся и до нас: — уклонился от боя, значит, дезертировал, а с такими разговор короток — смерть.

Впрочем, к чему мои предположения? При их виде я, как в других случаях, вновь позабыл и о своих способностях растаять для них во времени, и о том, в каком прошлом нахожусь.

Они ко мне, а я — чуть ли не поговорить с ними собрался о Марафонской битве. Смех, да и только! Другой на моём месте, из туземцев, убежал бы, по крайней мере, или приготовился к худшему. Я же, мол, ребята, я вас не трогаю, вы меня тоже, и — идите своей дорогой.

Проклятое время, проклятая вражда между людьми!..

Для них я представлялся, наверное, легкой добычей, чтобы позабавиться только, а потом… Не знаю что потом. Поработить, убить…

Так бы оно и случилось, не имей я возможностей уйти от них, а возникшие намерения уже подогрели мародёров. Они, видя мою, якобы, беспомощность, приступили к делу спокойно и даже без особой спешки. Козы, тряпьё и амфоры были опущены на землю. Лениво перебрасывались непонятными для меня репликами, неторопливо вытирали обильный пот с лица и шеи. Готовились.

Не найдя ничего лучшего, как запоздало решиться выскочить из круга персов, я бросился напролом туда, где их было поменьше. Но и они не дремали. Кто-то из них дотянулся до меня лезвием меча и скользнул поперек правого предплечья, а метко пущенная стрела попала, к счастью, мне под мышку, лишь только поцарапав кожу под ней.

Где-то внизу кипела Марафонская битва. Умирали свободные греки и их рабы, кровью покупая себе освобождение. Скошенной травой под косой падали под ноги афинянам тысячи ассирийцев, медийцев, персов и выходцев из тех мест и народов, которые объединил в рыхлый конгломерат громадной империи Дарий Первый.

А над великой схваткой, уже входящей в историю, на каменистом склоне, поросшем колючим, жёстким кустарником, от шайки мародёров зайцем убегал я, на ходу становясь, наконец, на дорогу времени.

«Кино» у меня опять не вышло! Пошёл по шерсть, а вернулся стриженным.

Сарый, когда я в разодранной одежде и в крови завалился в квартиру, хитро посматривая мне в глаза, промыл порез на моем плече и заклеил пластырем.

— А я, — сказал он, оглаживая на мне мягкими пальцами белую полоску пластыря, — в битве при Фермопилах участвовал. Да, да… Изображал, как и все в том достославном в веках бою, мужа достойного и неустрашимого. Но, — Учитель значительно помедлил, — среди тех трёхсот спартанцев, о ком говорят и сейчас, меня, по сути дела, не было. Драка только-только начиналась, а мне кто-то камнем из пращи попал в грудь. Я повалился на поле брани замертво. Ночью пришёл в себя. Раздетый догола и истоптанный — сплошной синяк. Едва в своё время вернулся. Лечился с полгода. Лёгкое мне тогда заменили, мышцы на левой руке реставрировали. А ты вот уцелел, лёгким испугом отделался…