Симон покинул меня, а я промаялся бездельем не меньше дня. Сарый что-то бурчал себе под нос, но я его не слушал. Наконец, сказал, что еда на столе, а сам ушёл в поле ходьбы. Я не успел поесть, как опять появился Симон.

Он смотрел на меня странно. Как в первый раз видел.

— Ты у нас настоящий переполох устроил.

— У кого это, у нас?

— У нас, Ваня, значит у нас в будущем.

— Вы говорили, будущего времени нет.

— Я и сейчас говорю, что его нет.

Он что, разыгрывает меня? Я сдержался, не нагрубил, а помолчал, чтобы голос не дрожал, когда говорить начну.

А что говорить, не знаю. Симон, как всегда суховатый и царственный, смотрел на меня спокойным взглядом и при этом утверждал, что будущего времени нет, а сам из этого самого будущего к нам приходит.

Перед лицом его невозмутимости, я всё-таки как смог, так и выложил ему свои сомнения, вначале сдерживаясь, а к концу не стесняясь в выражениях, вплоть о его заумности и обидной снисходительности ко мне.

— Вот что, Ваня, — после небольшой паузы, когда я выдохся, промолвил, постепенно привыкающий ко мне, Симон, — ты потерпи немного со своими эпитетами и я тебе подробно расскажу о будущем. О будущем. И о будущем времени. Это не одно и то же…

— Вот ещё, — не смолчал я.

— А ты не фыркай! Так оно и есть. А сейчас о переполохе… у нас, в будущем… Я с тобой заговариваться стал… Там идентифицировали время, то, что определил ты, и то, что значилось у аппаратчиков.

— Ну и…

— Ты оказался прав.

Я так обрадовался, будто Симон подарил мне конфетку, а я, маленький лакомка, только о ней и мечтал.

— Хоть это… — гордо сказал я, одёргивая себя, чтобы не наговорить чего лишнего на их будущее. — Переполох-то отчего? Ходок им нос утёр, а им досадно?

— Об этом они и не подумали. Переполох оттого, что пропавшие аппаратчики в таком случае ушли в прошлое не на расчётные сто шесть тысяч лет, а куда-то за все триста восемьдесят или даже за пятьсот тысяч…

— Ничего себе вилка! Больше ста тысяч лет. Но какая разница в том, что они ушли дальше расчётной отметки? Ведь тогда в их аппараты должны быть заложены возможности обеспечения таких погружений в прошлое.

— Как какая разница?.. Разница хотя бы в том, что им разрешалась материализация за стотысячным пределом, и они, наверное, воспользовались случаем.

Я вдруг всё понял.

— И вновь стать на дорогу времени не смогли? — подхватил я его разъяснения наводящим вопросом.

— Да. Проскочили слишком далеко. Потерялись, провалились во времени, если хочешь…

И снова, как в тот вечер, когда я узнал об исчезновении дона Севильяка, кто-то ощутимо глянул на меня в спину из прошлого и даже прикоснулся к ней вековым холодом. Я знобко повёл плечами и почувствовал, если не страх, то тоску какую-то, потому что со всем этим, что-то подсказывало мне, придётся наверняка встретиться и преодолевать его.

Но только бы не сейчас! Я покуда ко всему этому не готов.

В последнее время я чувствовал себя каким-то усталым и разбитым. И постаревшим к тому же лет на сто. Оттого сообщение Симона о моей правоте и точности определять время в поле ходьбы и радостная гордость от этого меня не взбодрили. Вспыхнуло в душе лёгким светом и погасло. Совсем темно стало.

— Так что теперь?

— Мы просим тебя походить там и поискать их.

— В таком далеке? — воскликнул я. — Каким образом?

Не спеша, ровным голосом, Симон вкратце, а, может быть, и всё, что должен был мне передать из будущего, объяснил возможную стратегию поиска.

— Не густо, — понял я.

Он согласился и добавил:

— Сам знаешь. Ваня, всё дело случая. Во времени можно искать вечно и не найти. Если неизвестно, где искать… Ты и здесь прав. Но вот это должно тебе помочь, — Симон протянул брусочек величиной со спичечный коробок. — Индикатор. Он даст возможность нащупать аппаратчика, вернее его систему временного нейтрализатора или тайменда, если тот будет находиться в некотором промежутке данного времени в любой точке пространства Земли.

— Это меняет дело, — искренне обрадовался я. — Что я должен увидеть?

— Покраснение. Чем ближе, тем сильнее. И вот здесь обозначаются координаты аппаратчика и стрелкой — направление к нему.

— Ценная вещица. Может быть, у вас что-нибудь ещё припасено для меня?

Симон с печальной улыбкой покачал головой.

— Нет, Ваня.

— Да я шучу. Что мне делать при обнаружении людей?

— Поговорить, успокоить. Да, с ними можно говорить на английском. Там есть понимающие этот язык. Но я уверен, что все они снабжены лингвамами и смогут говорить с тобой по-русски.

— Это прибор? Лингвам?

— Что-то вроде этого, — уклонился от прямого вопроса Симон. — А что тебе делать?.. Ну, мало ли что с ними стряслось. Поддержать словом и делом, то есть попробовать вывести их в наше время, или вытащить из временной ямы, а там уж они сами смогут добраться до студии института…

— Там у вас целый институт занимается прошлым?

— Институты, Ваня. Несколько… А как же ты думал? Всё самотёком? И в них сейчас дым коромыслом. Переполох, но не связанный с жизнью аппаратчиков. Если ты прав, а их методы датировки не верны, всё надо будет пересматривать и переосмысливать. Ты даже не представляешь, что это означает. Относительность времени в прошлом — важная новость… И все их представления о течении времени в прошлом могут рухнуть, а с ними и существующая датировка событий тех давних лет. И окажется, Ваня, что Земля наша, например, недаром называется старушкой, и существует не шесть с половиной миллиардов лет, как у нас считали до сих пор, но десятки миллиардов, а возможно, кто знает теперь, и сотни. Вселенная же — и подумать невозможно, сколько! Притом жизнь на Земле зародилась так давно, что и определять теперь бессмысленно. Так-то, Ваня.

Вот это разговор! Такие вещи мне нравятся. Вот каша получится, если всё, что поведал Симон: правда, и если я его правильно понял. Мне вспомнилось или пригрезилось, что уже читал о подобном. В журнале каком-то. И я, ни много, ни мало, хожу в творцах этого события.

Дух захватывает!

Теперь бы поговорить с Симоном. Куда усталость делась! Интересно же! А он, зануда, другого слова нет, говорит:

— Я, Ваня, почти всю сознательную жизнь провёл в прошлом. В основном, в девятнадцатом и двадцатом веках. И занимался делами, далёкими от работы институтов Времени. Так что извини. Умом, может быть, Ваня, такие парадоксы времени понять можно, но сердцем, — он приложил руку к груди, — да ещё обсуждать их, избавь меня, пожалуйста!

— Будущее время тоже относительно? — чтобы как-то подтолкнуть Симона к интересующему меня разговору, спросил я.

Однако Симон покривил губы — показал, что улыбнулся, и встал. Весь такой картинно-аккуратный, строгий, спокойный и… недоступный. Я даже пожалел о заданном вопросе.

— Вот что, Ваня, — глядя на меня из-под веснушчатого лба, так как доставал мне едва ли до подмышки, сказал он, — побегай-ка ты во времени. (Так и сказал — побегай). Но лучше не недалёком прошлом. Близкое прошлое чревато неожиданностями… Впрочем, это лишь предупреждение… Побегай, развейся. Посмотри мир. Иначе закиснешь… А будущее время, — проговорил он, уже прощаясь со мной за руку у двери, — не только относительно, но и многовероятно, многовариантно и изменчиво, и… многое другое… До свидания, Ваня.

Симон ушёл; щелкнул замок двери; я постоял перед ней в отрешённом состоянии. Думать не хотелось. Да и о чём? О времени, о котором я ничего толком не знал? О будущем? И о нём ничего.

О себе?..

Вернулся Сарый и сразу залёг спать. Однако к утру, в конце третьей стражи, он проснулся, посмотрел на меня шальными глазами и попросил есть. Я его накормил, раздражённо делая замечания, чтобы не сопел, пользовался вилкой, чай пил из чашки и рот промакивал салфеткой, а не тыльной стороной ладони, а ещё хуже рукавом. Одним словом, наши роли поменялись, и я, подобно ему, брюзжал на Учителя по-стариковски. А он, пряча жгучие глаза и слушая меня вполуха, всё равно поданное мною хватал руками, хрюкал от удовольствия и пил чай из блюдца, дуя на него носом, чтобы не терять времени и поглощать его как можно больше ртом.