Не бедный же человек, ну зачем на чужое позарился? Пятьдесят тысяч — не «немалая», как ее назвал мистер Эдвардс, сумма, а целое состояние. Но вот эта плантация, даже если не учитывать ее рентабельность — когда почва плодородна, климат — теплый, а работники-индусы вкалывают буквально за еду, рентабельность просто не может быть плохой — стоит гораздо дороже. Опиумный мак, впрочем, намекает — я не детектив, но тут им быть и не нужно, достаточно немного соображать и уметь смотреть на генерального инспектора, который задумчиво шевелит усищами.

— Салтычиха, — тихонько поделился я с Никки исторической параллелью.

Цесаревич едва заметно — нормально мешает обилие людей вокруг — поморщился, выражая свое отношение к такой неприятной исторической фигуре, и воздержался от комментариев.

На крылечко выкатился худющий бакенбардистый мужик лет тридцати пяти в характерном фраке. Лысину к своим годам он успел отрастить знатную, и я невольно залюбовался бликами фонарей на ней.

— Идем, — велел Николай, и мы покинули карету.

Выбрались и спутники — Евпатий сразу же начал обильно креститься, бормотать под нос молитвы и с полностью мной одобряемым злорадством глазеть на плантацию.

Разговор с дворецким, который встретил нас глубоким поклоном, доверили вести генеральному инспектору:

— Мы проделали долгий путь, чтобы поговорить с мистером Томсоном.

Вооруженная толпа и обилие супер важных людей, казалось, совсем не смутили дворецкого:

— Мистер Томсон не сможет принять вас сегодня.

А, нет, это не смелость и не легендарная невозмутимость английского дворецкого — мужик потеет, не совсем внятно произносит слова, двигается несколько неловко — а он же много лет одни и те же движения воспроизводил — а зрачки, которым в едва развеиваемой фонарями тьме положено расширяться, напоминали две черные точки.

Инспектор на опиумных наркоманов всех сортов за свою долгую жизнь насмотрелся, поэтому пришел к тому же выводу, что и я:

— Арестовать этого морфиниста.

Вяло сопротивляющегося дворецкого скрутили. Покрутив башкой, я заметил любопытно-опасливо глядящих на нас из кустов и из-за углов индусов. Из «бараков», полагаю, тоже смотрят, но их не видно — фонари не дотягиваются. Ничего, наши до туда доберутся — полтора десятка человек с фонарями отправились обыскивать постройки.

Мы прошли в дом, пропустив вперед смешанную группу полицейских, английских вояк и казаков. Освещенный массивной «керосиновой люстрой» холл встретил нас шкурой леопарда у камина, головой слона над ним же, на полке — поделки из кости, а на стене — большой портрет хмурого, худого, гладковыбритого седоволосого англичанина.

— Мерзавец, — погрозил портрету кулаком Евпатий.

Мужики тем временем обыскивали дом и приводили нашедшихся слуг-индусов в холл. Бедолаги смотрели на усаженного в кресло, прикрывшего глаза — отдыхает морфинист — дворецкого затравленными глазами. Помощники инспектора тут же их допрашивали, реагируя на напуганно-жалобные фразы на индийском мотивирующими оплеухами.

Хинди — или какая тут у них разновидность диалекта? — я не знаю, но догадаться легко: «забыл язык» — это очень древняя, но почти всегда бесполезная отмазка.

— Есть тут тот, кто тебя выпустил? — спросил я Евпатия.

Наградить за добрый поступок надо.

— Нет, — покачал он головой и ткнул пальцем в дворецкого. — А этот, значится, хозяину палку подавал, чтобы тот ею в меня тыкал.

— Соучастник, — моментально квалифицировал деяние генеральный инспектор.

Опытный.

В открытой двери появился констебль:

— Господин главный инспектор, нашли двух белых, при смерти, и троих индусов. Эти живы и в сознании, говорят — работники.

За нерадивость клеткой наказывал, видимо — работников морить себе дороже, вот и кормили и воздерживались от побоев.

— Немедленно отправить пострадавших в больницу, — распорядился инспектор. — Индусов — в участок, допросить.

— Всех, господин генеральный инспектор?

— Всех, — махнул тот рукой.

Если уж приходится дело шить, значит нужно шить его максимально объемным и применить для показательного суда. Не обольщаюсь — на индусов генеральному инспектору пофигу, но вот белые «пленники» — это уже серьезно.

Обыск закончился, слуг в холл набилось больше десятка — богато плантатор живет — и констебль доложил:

— В правом крыле, за лестницей, железная дверь в подвал. Заперта, господин генеральный инспектор.

— Прячется, — догадался мистер Эдвардс. — Идемте, попытаемся выкурить. Слуг — на телеги, с нами поедут.

Для дальнейших допросов.

Миновав уже привычно украшенные лакированным деревом, коврами и позолоченными светильниками коридоры — двери открыты настежь, обыск же — мы уперлись в солидную, окованную железом, здоровенную дверь.

Болгарки у нас нет, сварочного аппарата — тоже. Динамитом вскрывать будут?

Инспектор махнул рукой, и констебль ногами постучал в дверь:

— Мистер Томсон, это полиция! Откройте!

Подождали — ноль эффекта. Постучали снова:

— Препятствие правосудию ухудшит ваше положение, мистер Томсон!

Нет ответа.

— Сломать, — велел инспектор.

Копы сбегали за ломами, фомками и кувалдами. Не получится на динамит сегодня посмотреть.

Слабое место нашли быстро — дверь и ее рама железные, но стены-то деревянные. Ломы и кувалды с треском разворотили доски, покорежили столбы, и дверь рухнула на пол, чуть не придавив зазевавшегося констебля.

Нашим глазам предстала кирпичная лестница, нижние ступеньки которой озарял тревожный, тусклый красный свет. В нос ударила тошнотворная вонь гниющей плоти, нечистот и бог весть чего еще. Запах керосина от ламп на его фоне казался альпийской свежестью, и мы дружно укутали носы в надушенные платочки. Генеральный инспектор, будучи опытным человеком, оценив купаж, дал наследнику шанс сберечь Высочайшую психику:

— Ваше Императорское Высочество, скорее всего там, — указал на лестницу. — Мы увидим ужасные вещи. Улик и показаний более чем достаточно, чтобы повесить подонка и его приспешника-дворецкого. Стоит ли вам дышать миазмами?

— Стоит, мистер Эдвардс, — блеснул сталью в глазах Никки.

«Этот англичашка что, решил, что может решать за наследника Российского престола⁈» — ясно читалось на его лице.

— Ваше мужество и забота о подданных заслуживают величайшего уважения, — отвесил поклон инспектор, загладив тем самым вину.

Чем глубже мы спускались, тем больше я жалел, что Николай не ушел домой, забрав меня с собой. Не хочу! Расчлененка в новостных каналах, трупы в них же — это все где-то далеко и почти не по-настоящему. А здесь я чую запах, слышу какие-то странные, тошнотворно хлюпающие звуки и неразборчивое бормотание. Не похоже на приказы залечь за дубовый стол и отстреливаться по нам до последнего, скорее — на молитву.

В поисках успокоения я прислушался к молитвам Евпатия и Кирила. Молитвы они читали разные, но душеспасительный эффект был достигнут — я немного успокоился, и к моменту, когда мы вслед за стеной ощерившихся револьверами полицейских спустились вниз, я был почти готов увидеть «ужасные вещи».

Кирпичные стены подвала были освещены теми же керосинками. Красный оттенок объяснялся цветными стеклами плафонов. У правой — ближайшей к нам — стены стояли пустые, загаженные клетки. Кирпичный пол около них был заляпан характерными, бурыми пятнами.

У стены противоположной, за непонятно зачем нужным в подвале небольшим, два на два, неглубоким бассейном нашелся запачканный кровью, одетый в каноничную черную мантию с капюшоном, плантатор с портрета, который не обращал на нас внимания, напевая непонятное и вытаскивая кишки из прикованного к каменному столу белого бедолаги. Справа и слева от плантатора, на стенах, на перевернутых крестах висели два мертвых и выпотрошенных индуса.

Кровь с жертвенника стекала на пол, по желобкам формируя пентаграмму, вершины которой освещались свечами. Кто-нибудь, пожалуйста, заберите меня отсюда обратно в гуманные и сытые времена!