И наконец, каково значение этих эмпирических выводов для сравнительной теории государственного строительства? Данное исследование исходит из принципа «государство в обществе» для объяснения результатов государственного строительства. Его целью было выявить на микроуровне социальные основы политических институтов на макроуровне. Данное исследование показало, что структура неформальных связей на основе систем личных взаимоотношений, переплетающихся с официальными организационными структурами, оказывало прямое влияние на развитие способности советского государства к территориальному управлению. Следовательно, прежнее изображение строительства советского государства, для которого главной была официальная организация, нуждается в пересмотре. Более того, эти выводы имеют более широкое значение для сравнительной теории государственного строительства, которая ранее впрямую основывалась на советологической литературе для объяснения успешных результатов государственного строительства. Такое изображение процесса строительства советского государства было сочтено впоследствии неполным. В данном же исследовании говорится, что Советская Россия служила образцом для строителей государств постколониального периода XX века.
В XX веке наблюдалось три волны активного государственного строительства, связанного с падением империй. С точки зрения специалистов по сравнительной теории эти исторические перемены дали множество примеров для изучения государственного строительства, среди которых пример Советской России много лет рассматривался как наиболее успешный. Согласно этой аргументации, руководители советского государства в условиях международного давления на макроуровне построили аппарат территориальной администрации, облегчавший получение доходов и позволявший государству применять силу и вести войны. В этом отношении Советская Россия соответствовала более общей модели государственного строительства, в которой геополитическое соперничество ускоряло развитие все более сложных и рациональных официальных организаций, через которые реализовались административная, конфискационная и силовая функции.
Однако это изображение Советской России несовершенно по двум причинам. Во-первых, в более недавних сравнительных исследованиях выявлены различные исторические модели, в которых возможности государства реализуются другими средствами, помимо рациональных, официальных организационных структур. Эртман, например, показал, как патримониальные — в противовес бюрократическим — отношения создали инфраструктурные основы для первых успешных современных государств начального периода во Франции и Испании[621]. А Барки продемонстрировал, как Оттоманское государство развило потенциал территориального управления через процесс переговоров и заключения сделок с военно-бандитскими элитами[622]. Во-вторых, специалисты по сравнительной теории ориентировались на картину государственного строительства в Советской России, которая была создана в ранней советологической литературе. В ней главное внимание уделялось организационным структурам как основному средству, с помощью которого Советская Россия развивала свою способность управлять. Однако учёные-страноведы лишь позднее собрали убедительные свидетельства, показывающие, что официальные организационные структуры ещё не функционировали в главный период, во время которого государство развивало свою способность к территориальному управлению и изъятию доходов. По иронии судьбы, советское государство распалось во время, когда его официальные организационные структуры были чётче определены и были стабильнее, чем в любой другой предыдущий момент в советской истории.
В данном исследовании представлено альтернативное объяснение процесса советского государственного строительства, в котором главное внимание уделено системам личных взаимоотношений. В этом плане это исследование уникально, так как в нём сделана попытка использовать анализ систем для изучения создания политических институтов. Поскольку в его выводах подчёркивается роль систем личных взаимоотношений, они, вероятно, противоречат обильно подкреплённой документами позиции в сравнительной теории, согласно которой системы личных взаимоотношений, как правило, препятствуют усилиям по государственному строительству или подрывают их[623]. Так или иначе, эти системы важны. Тем не менее концепция, отражающая роль систем личных взаимоотношений в процессе государственного строительства, не была надлежащим образом разработана и включена в сравнительную теорию государства.
Каковы же условия, при которых системы личных взаимоотношений либо расширяют, либо ограничивают потенциал государства? Связи на основе этих систем создают неформальный социальный механизм, на базе которого происходит обмен ресурсами, получается информация и планируются совместные действия. Однако является ли результатом этого расширение или ограничение административного потенциала — зависит от структуры неформальных личных отношений при их переплетении с официальными организационными структурами. Пример советского государства продемонстрировал, что когда это переплетение представляло «внешнюю» структуру, административный потенциал государства усиливался, а когда оно представляло «внутреннюю» структуру, он ослаблялся. Внешняя или внутренняя структура — это определялось охватом связей на основе систем личных взаимоотношений, выходящих за рамки организаций, а также местонахождением основных членов систем.
В большинстве постколониальных государств и особенно государств с однопартийной системой наблюдались структурные особенности, аналогичные тем, что поддерживали неформальные системы личных взаимоотношений в советском государстве, включая централизацию источников политической власти, систему распределения ресурсов в стратегические бюрократические пункты и неконтролируемые и централизованные системы разработки политики. Однопартийные государства с различными типами режимов использовали системы личных взаимоотношений для реализации своего потенциала управления — от экономического развития в Японии и Южной Корее до территориальной интеграции в Индии и Индонезии. Эмпирические выводы, сделанные на основе других исследований, дают основания полагать, что ориентированные вовне связи на основе систем личных взаимоотношений были необходимым элементом успешного государственного строительства. Например, Израиль и Китай с его коммунистической системой служат примерами успешного государственного строительства в XX веке. В обоих случаях люди, фактически участвовавшие в процессе государственного строительства, как и в Советской России, были ветеранами с опытом нелегальной работы в подполье. Аналогичным образом Коммунистическая партия Китая и израильская Федерация труда «Гистадрут» и Партия труда МАПАИ были вынуждены использовать неформальные системы взаимоотношений для выполнения основных политических задач на раннем этапе своей истории, до того как начали действовать официальные организационные структуры новых государств. В исследовании, посвящённом израильской партии МАПАИ, Питер Меддинг отметил, что в период после обретения страной независимости деятельность этой партии поддерживалась через «цепь личных контактов», которые служили «механизмом для централизации политической власти»[624]. И Виктор Ни в исследовании усилий коммунистического Китая по созданию административного потенциала в сельских районах, указал на «существование системы отношений по принципу «старина» среди кадров подуездов в сельской местности». «Эта система не только укрепляла власть партии и государства, — отмечает он, — но также заложила основы новых отношений между центром и местными властями»[625].
В более недавнее время распад социалистических государств создал новый опыт государственного строительства в Восточной Европе и бывшем Советском Союзе. Некоторые учёные уже отметили формирующую роль систем личных взаимоотношений, особенно среди элиты, бывшей коммунистической номенклатуры, в создании постсоветских экономических институтов[626]. Более того, в посткоммунистической России сейчас идёт борьба за власть между центром и регионами, напоминающая послереволюционный советский период. В исследовании современной региональной политики Питер Киркоу охарактеризовал «возрождение власти, принадлежавшей бывшим представителям номенклатуры, и активизацию прежних социальных сетей»[627]. Эта ситуация — прямое следствие переплетения неформальных и формальных структур в бывших социалистических государствах. В то время как официальные структуры власти разваливались или были демонтированы, неформальные системы личных взаимоотношений продолжали существовать. Члены этих систем оказались в выгодном положении в последующем соперничестве за политические и экономические ресурсы. Для бывшей коммунистической номенклатуры системы личных взаимоотношений создавали неформальную социальную структуру, на основе которой происходил обмен информацией, получение ресурсов и координация совместных действий. Таким образом, системы личных взаимоотношений формируют появление институционных форм во время посткоммунистического переходного периода в России, так же, как они определяли его в послереволюционный период.
