Что касается центра, то Сталин стремился создать в новом государстве бюрократический абсолютистский режим. Этот тип режима характеризовался персонифицированной и неконтролируемой деспотической властью и рационализированной и контролируемой инфраструктурной властью. Попыткам центра создать такой режим противостояли не только руководители провинциальных партийных комитетов, но и несколько других подгрупп элиты. В частности, высшее командование Красной армии и красные директора промышленного административного аппарата демонстрировали те же «протокорпоративные» тенденции[611]. И так же, как и руководители провинциальных партийных комитетов, они имели доступ к неформальным ресурсам власти: личным связям, стратегическим позициям в политическом процессе и репутации элиты, основанной на службе в период гражданской войны. Они предпочитали тип режима, при котором власть официально распределялась между отдельными корпоративными органами в рамках государства.
В конфликте 1930-х годов между центром и регионами обе стороны стремились изменить основные ограничения на власть, что должно было способствовать созданию режима того типа, за который они выступали. Данное исследование показало, что в начале 1930-х годов руководители провинциальных партийных комитетов на нескольких важнейших этапах были способны на сотрудничество друг с другом в отношениях с центром. Утверждается, что эти примеры представляли собой первые пробные шаги к формированию корпоративного сознания и разделения элитой власти с центром. Однако более смелый манёвр с целью более радикального изменения ограничений на власть путём отстранения Сталина от центрального руководства закончился полным провалом. Напротив, лидеры из центра добились гораздо большего успеха, следуя своей применявшейся по нарастающей стратегии подрыва неформальных ресурсов власти руководителей провинциальных партийных комитетов. Таким образом, им удалось изменить ограничения на власть в свою пользу. На этом этапе провинциальные партийные руководители больше не сотрудничали друг с другом. Разобщённые, они были не способны ограничивать официальную бюрократическую и силовую власть центра. «Чистки» конца 1930-х годов, главными жертвами которых — наряду с военной и промышленной элитой — стали руководители провинциальных партийных комитетов, были крайней мерой, с помощью которой центр хотел отделить системы личных взаимоотношений от официальной организационной структуры в послереволюционном государстве.
У когорты региональных руководителей, занявших свои посты после «чисток», не было таких неформальных ресурсов власти, как у первых руководителей провинциальных партийных комитетов. В частности, претерпели изменения источники статуса элиты. В то время как раньше этот статус связывался с услугами, оказанными партии в героические времена её продвижения к власти, теперь он был строго необходимым предварительным условием для занятия официального поста и не мог быть получен независимо от лидеров из центра. Новая когорта региональных руководителей не боролась с центром за долю в деспотической власти государства. Деспотическая власть оставалась персонифицированной и неконтролируемой. Власть распределялась в зависимости от того, к кому благоволили при сталинском дворе. Теперь, в ситуации, когда ограничения на власть были изменены, центр мог использовать свою официальную бюрократическую и силовую власть при значительно меньшем сопротивлении со стороны второго поколения региональных руководителей.
Однако, хотя бюрократические управленческие структуры государства были определены более чётко, чем в любой другой момент в предыдущие два десятилетия, лидеры из центра тем не менее не отказывались от практики использования «патримониальной» системы инфраструктурной власти. Три структурных особенности послереволюционного государства способствовали увековечению «патримониальной» административной практики: (1) основа власти регионального руководства; (2) система распределения ресурсов; и (3) структура выработки правил.
Во-первых, как и в царское время, для государственных руководителей, которые, с одной стороны, стремились сосредоточить власть в центре, а с другой — управлять обширной периферией, существовала серьёзная дилемма. Её решали, создавая систему, в рамках которой свою власть региональные руководители получали от центра. В то время как при царе власть региональных руководителей была основана на личном авторитете царя, в советский период региональные руководители считались представителями центрального руководства партии. Они назначались лидерами из центра и подчинялись им. Как личные представители одного из центральных источников власти, региональные руководители играли роль наместников или старшин. Они оставались преимущественно неподконтрольными любым региональным институциональным или общественным ограничениям.
Во-вторых, то, что было связано с этим первым решением: организационные, финансовые и другие ценные ресурсы продолжали распределяться через систему центрального распределения — через стратегические бюрократические пункты. В обмен те, кто получал эти ресурсы, отвечали за контроль над процессом проведения в жизнь политики на региональном уровне. Региональная администрация, таким образом, выдвигала на первое место команды по осуществлению политики, основанные на отношениях «патрон-клиент», которые формировались вокруг пунктов распределения ресурсов. По этой причине система вознаграждений и продвижения по службе для региональной элиты оставалась персонифицированной.
Наконец, система выработки правил центром способствовала сохранению систем личных взаимоотношений в региональной администрации. Сталин оказался самым большим препятствием для создания «бюрократической» системы инфраструктурной власти. Генеральный секретарь ЦК выступал против системы распределения власти, действующей на основе законным образом оформленных правил и ролей. Такая рациональная система инфраструктурной власти не могла сосуществовать с персонифицированной системой деспотической власти. Сталин предпочитал дворцовую политику. Роли и звания оставались в этой структуре меняющимися, как, например, было, когда Сталин объявил себя председателем правительства во время Великой Отечественной войны. Сталин не препятствовал существованию внутрипартийных группировок, скорее он поощрял их в своего рода шахматной игре «равновесия власти». Так же как Волго-Вятская система Молотова, система Средней Волги Куйбышева и система Закавказья Орджоникидзе некогда выступали как соперники внутри элиты, личные группировки интриговали друг против друга и соперничали в борьбе за власть, покровительство и привилегии при дворе Сталина.
Далее, дают ли выводы этого исследования ключ к разгадке тайны внезапного прекращения существования советского государства? На протяжении 1970-х и 1980-х годов между страноведами шла полемика по вопросу, где находились те силы, что составляли мощь государства: «наверху» — в силовых и бюрократических органах или «внизу» — в стратегических базах социальной поддержи[612]. Когда Горбачёв попытался радикально отмежеваться от внешней и внутренней политики прошлого, страноведы всерьёз не ожидали, что его реформы могут привести к распаду государства. Напротив, они спорили о том, какой из следующих результатов наиболее вероятен: крах реформ и политическая реакция, успешные реформы и либерализация или частичные реформы и постепенная деградация. Из-за существовавшего у страноведов представления, что сила государства либо в официальных органах сверху либо в социальных силах снизу, они не видели основных ограничений на власть, созданных переплетением неформальных систем личных взаимоотношений с официальными организационными структурами. В результате никто не заметил, насколько слабым стало советское государство.
По иронии судьбы, появляющаяся литература о распаде Советского Союза по-прежнему отражает полемику о «силах сверху» против «сил снизу». В качестве примера прежнего подхода можно привести следующее высказывание Джерри Хофа: «Ключ к этому результату, несомненно, следует искать на верхушке политической системы или государства»[613]. Предполагалось, что Горбачёв как генеральный секретарь ЦК КПСС имел доступ к достаточным силовым и организационным ресурсам, чтобы сохранить государство, но просто не применил их разумно. В результате государство распалось, когда главный руководитель не использовал надлежащие награды и санкции как для того, чтобы обеспечить повиновение населения, так и для того, чтобы воспрепятствовать отступничеству элиты. Другая группа учёных для объяснения распада советского государства сосредоточила внимание на «силах снизу». Сторонники этого подхода делают упор на возрождении гражданского общества, распространении неформальных организаций и мобилизации политической деятельности движений[614]. Эта точка зрения была особенно популярна при исследовании падения коммунистических режимов в национальных республиках с нерусским населением и в Восточной Европе[615]. Сторонники этого подхода объясняют этот крах в целом как победу оздоровлённого общества над умирающим государством.
