Во-первых, в период между 1934-м и 1937 годом ведущие члены систем личных взаимоотношений Сергей Киров, Серго Орджоникидзе и Валериан Куйбышев выбыли из центрального руководства партии в результате необычных смертей. 1 декабря 1934 года Киров был застрелен в коридоре рядом со своим кабинетом в Смольном институте, штаб-квартире Ленинградской партийной организации[532]. Убийца, как заявили, был сторонником Зиновьева, бывшего партийного руководителя Ленинграда, некогда — соперника Сталина и испытывал неприязнь к Кирову. Среди историков мало сторонников официальной версии этого убийства, они, напротив, обращают внимание на косвенные доказательства и мотивы, которые дают основания предполагать соучастие в нём Сталина[533]. Менее чем через два месяца, 26 января 1935 года Валериан Куйбышев умер от сердечной недостаточности. Хотя обстоятельства смерти Куйбышева вызывают подозрения, он, как сообщают, болел перед смертью[534]. И наконец 18 февраля 1937 года умер Серго Орджоникидзе. Официальная причина смерти Орджоникидзе — сердечная недостаточность; было известно, что за несколько лет до этого он перенёс сердечный приступ. Впоследствии выяснилось, что в действительности Орджоникидзе покончил с собой. Орджоникидзе застрелился после того как имел горячий спор со Сталиным о многочисленных арестах и казнях представителей государственной элиты, которым были подвергнуты и его подопечные из системы личных взаимоотношений[535]. По словам Хрущёва, «товарищ Орджоникидзе видел, что он не может дальше работать со Сталиным, хотя раньше он был одним из ближайших его друзей. Орджоникидзе занимал высокий пост в партии, его ценил Ленин <…>, но обстановка сложилась так, что Орджоникидзе уже не мог дальше нормально работать, и чтобы не сталкиваться со Сталиным, не разделять ответственности за его злоупотребления, решил покончить жизнь самоубийством»[536]. Официальные версии смертей Кирова, Куйбышева и Орджоникидзе — ещё одно отражение неформальных ограничений на власть в государстве. Эти деятели не были публично подвергнуты суду и казнены, как другие бывшие руководители из числа старых большевиков в то время. Вместо этого им разрешили умереть «почётной» смертью, и по иронии судьбы, они были похоронены у Кремлёвской стены, прямо за Мавзолеем Ленина друг рядом с другом. В отличие от других лидеров из числа старых большевиков, у этой группы были обширные личные связи с руководителями провинциальных партийных комитетов, военной и промышленной элитой.
«Выбытие» этих деятелей из руководства ликвидировало важное неформальное ограничение в отношениях между центром и регионами. Каждый из этих троих временами добивался от центра принятия более умеренных экономических планов. В частности, Орджоникидзе и Киров были покровителями и защитниками ряда ведущих действующих лиц во всей государственной элите, особенно среди провинциальных партийных руководителей. Когда они работали, руководители из центра демонстрировали сдержанность в отношениях с региональным руководством. Их безвременная смерть лишила провинциальных партийных руководителей неформального ресурса власти и сделала более уязвимыми для центра, власть которого была основана на организационных и силовых преимуществах. Как справедливо заметил Роберт Конквест, «убийство Кирова стало увертюрой к событиям 1937 года»[537].
Во-вторых, в середине 1930-х годов центру удалось ликвидировать выходившие за рамки организаций неформальные связи между региональным руководством и органами контроля с одной стороны и силовыми органами — с другой. Эти усилия начались с всеобъемлющей перестройки системы контроля. Новая контрольная организация, Комиссия по чистке, созданная после кризиса 1932 года, связанного с поставками сельскохозяйственной продукции, в конечном счёте взяла в свои руки решение кадровых и дисциплинарных вопросов, которыми ранее занимался прежний аппарат контроля. Теперь этот аппарат стал проводником политики центра[538]. В 1934 году была проведена реорганизация НКВД, в результате которой были значительно расширены его юрисдикция и полномочия. НКВД получил оперативный контроль над специальными военными подразделениями, внешней разведкой, органами внутренней безопасности, гражданской милицией, пограничными войсками, пожарными командами и дорожно-патрульной службой. В итоге все силовые органы государства, кроме Красной армии, были объединены в единую административную структуру[539].
В сентябре 1936 года НКВД возглавил протеже Лазаря Кагановича Николай Ежов. В первой половине 1930-х годов Ежов был одним из ведущих игроков, контролирующих региональную администрацию[540]. В то время он выступал как активный критик регионального руководства, твёрдо верящий в тактику классовой борьбы[541]. Например, в декабре 1935 года он заявил, что региональные руководители очень плохо справились с выполнением неоднократных требований ЦК об усилении большевистской бдительности и дисциплины[542]. Эти слова напомнили о конфронтации центра с руководителями провинциальных партийных комитетов во время кризиса с поставками зерна в 1932 году. Теперь Ежов работал над деталями сложной версии теории заговора, в соответствии с которой кризис из-за поставок зерна 1932 года и убийство Кирова связывались с деятельностью внутрипартийных группировок[543].
Ежов провёл чистки аппарата НКВД, изгнав оттуда старых партийных работников, которым, по его словам, не хватало должной решимости для преследования в судебном порядке видных представителей элиты. Он высмеивал своих предшественников за их отношение к политическим противникам, заявил, что то, как те содержались, было больше похоже на пребывание «в доме отдыха, чем в тюрьме»[544]. Отношения между НКВД Ежова и региональным руководством сразу же стали конфронтационными. Если прежде аппарат этого ведомства проявлял сдержанность в официальных отношениях с региональным руководством, теперь лидеры из центра открыто поддерживали его постоянное вмешательство в работу региональной администрации[545]. Эти организационные и кадровые изменения означали, что центру удалось мобилизовать силовые ресурсы. К 1937 году аппарат Наркомата внутренних дел был превращён в личное орудие правления Сталина.
После реорганизации аппарата НКВД лидеры из центра стали расправляться с руководством вооружённых сил. Военная элита так же, как и руководители провинциальных партийных комитетов, представляла в послереволюционном государстве альтернативный центр власти. Военную элиту отличало профессиональное самосознание, кастовый дух и протокорпоративные черты[546]. Так, некоторые военные лидеры выступали в защиту своих обвинённых коллег. Например, когда на одном из заседаний ЦК партии Молотов потребовал, чтобы Ян Гамарник назвал имена конкретных людей, Гамарник, возглавлявший военно-политическую администрацию, не признал, что кто-либо из командиров замешан в якобы имевшем место заговоре, раскрытом НКВД[547].
Весной 1937 года преобразованный аппарат НКВД задействовали против военной элиты. Была быстро и скрытно арестована группа высших командиров, которых судил тайный трибунал, признал их виновными в государственной измене, затем они были казнены[548]. Это стало началом террора против военного руководства, в результате которого к концу десятилетия погибло более двух третей высшего военного командования, и были арестованы десятки тысяч военнослужащих среднего и низшего ранга[549]. Среди тех, кто стал первыми жертвами репрессий, были командиры, имевшие наиболее тесные связи с провинциальными партийными руководителями, включая Тухачевского, Якира, Уборевича, Левандовского и Корка. Гамарник, имевший тесные связи с украинским политическим руководством, покончил с собой прежде, чем его смогли арестовать.
