Эти противоположные способы решения задачи выхода из кризиса 1932 года — экономическое руководство в противовес классовой борьбе — стали узловым моментом конфликта между центром и регионами из-за политики коллективизации. Постышев выступил от имени руководителей региональных партийных комитетов: «Сейчас мы имеем дело с крупнейшими хозяйствами, ими надо уметь управлять, и нечего тут прятаться за спину кулака, тем более что спина у него теперь не такая уж широкая, как раньше. Тем, что мы будем кричать, что кулаки, вредители, офицеры, петлюровцы и т.п. элементы срывают уборку или саботируют хлебозаготовки, этим мы положение не изменим. А мы где?»[477] В этом высказывании подразумевалось, что методы классовой борьбы в ходе экономического преобразования сельских районов фактически достигли предела возможностей. Центр выступил против этой позиции. Сталин в ответ заявил: «Некоторые товарищи поняли тезис об уничтожении классов, создании бесклассового общества и отмирании государства как оправдание лени и благодушия, оправдание контрреволюционной теории затухания классовой борьбы и ослабления государственной власти. Нечего и говорить, что такие люди не могут иметь ничего общего с нашей партией»[478].
На протяжении 1933 и 1934 годов несколько предложений руководителей региональных партийных комитетов были приняты центром. Целью изменений государственной политики была не отмена коллективизации, скорее улучшение руководства сельскохозяйственным сектором. Историк Б.А. Абрамов отметил, что «в начале 1933 года коллективизация вступила в новый период организационно-экономического укрепления колхозов»[479]. В эту менее радикальную сельскохозяйственную политику было включено несколько положений по требованию руководителей провинциальных партийных комитетов. Во-первых, были пересмотрены сроки завершения коллективизации всего сельского хозяйства с насильственно установленными темпами. В то время как в основных сельскохозяйственных регионах коллективизация к тому времени уже была осуществлена, этот процесс был завершён в остальной сельской местности лишь во второй половине десятилетия. Во-вторых, была введена новая контрактная система для определения ежегодных заданий государства по поставкам. В соответствии с этой системой поставки государству должны были принять форму обязательного налога на деревни, основанного на фиксированном проценте фактически засеянных площадей. Целью этой контрактной системы было ввести регулярность в «непредсказуемые и произвольно изменяемые» требования центра по изъятию зерна[480]. Колхозникам было разрешено после сдачи этого, заранее определённого количества зерна самим решать, как поступать с излишками. В-третьих, в одной из резолюций центр обещал увеличить поставку средств производства и потребительских товаров в деревню[481]. Наконец, центр пересмотрел методы применения классовой борьбы как инструмента осуществления коллективизации. В начале 1933 года было официально объявлено, что классовая борьба в деревне окончилась победой сил социализма[482].
Целью пересмотра сельскохозяйственной политики было привнести в неё порядок, предсказуемость и реалистичность. Новая политика, в которой были предусмотрены более умеренные сроки и требования по изъятию сельскохозяйственной продукции, была ориентирована на ослабление кризиса регионального руководства, вызванного коллективизацией. Варейкис сообщил, что в то время, несмотря на возражения Сталина, задания по приросту промышленного производства тоже были пересмотрены в сторону понижения: с 21–22% в год до 13–14% в год[483]. Однако на практике отношения между лидерами из центра и региональными руководителями оставались конфликтными. Решения на основе уступок центра, которых добились в начале 1933 года руководители провинциальных партийных комитетов, не были сразу же проведены в жизнь. Проводившиеся жёсткими методами осенние хлебозаготовки продолжались в некоторых регионах ещё и в начале 1933 года. Центральное руководство старалось манипулировать новой контрактной системой поставок зерна с помощью, по выражению Постышева, «механического подхода к распределению квот на посевы»[484]. В 1933 и 1934 годах в отношениях между лидерами в центре и региональными руководителями сохранялась тупиковая ситуация.
Какое значение имел конфликт между центром и регионами из-за политики коллективизации? Для начала необходимо подчеркнуть, что его причиной не являлась коллективизация как таковая. Руководители провинциальных партийных комитетов поддерживали курс на коллективизацию сельского хозяйства и неустанно трудились для проведения в жизнь политики центра. Они выступали за использование административно-командных методов в целях ускоренного экономического развития. Они поддерживали идею сильного государства, вмешивающегося в сельскую экономику и увеличивающего их собственные ресурсы власти. Действительно, руководители провинциальных партийных комитетов сыграли ведущую роль в строительстве этой системы, на основе которой советское государство могло постоянно и напрямую изымать ресурсы из деревни.
Руководители провинциальных партийных комитетов сталкивались с лидерами из центра также не из-за того, что солидаризировались с общественными силами. Они не считали себя политическими представителями крестьян или выразителями интересов этнических групп. До кризиса регионального руководства они с энтузиазмом поддерживали применение методов классовой борьбы против кулаков. Руководители провинциальных партийных комитетов едва ли могли выражать чувства народов, населявших те территории, которыми они руководили: Косиор на Украине был поляком, Хатаевич, работавший в русском и украинском регионах, был белорусским евреем, Варейкис, работавший в русском регионе, был литовцем, Эйхе, работавший в русском регионе, был латышом, Мирзоян в Казахстане был армянином, Гикало в Белоруссии был грузином. Они даже особенно не защищали сотрудников из числа своих подчинённых. Региональные руководители предъявляли местным должностным лицам непомерные требования, выдвигали необоснованные претензии, подвергали суровым наказаниям.
Возражения руководителей провинциальных партийных комитетов вызывало то, каким образом центр проводил коллективизацию и добивался выполнения планов поставок. Их протесты были реакцией на кризис регионального руководства и стремление центра не допускать их к разработке методов осуществления политики коллективизации. Как показали действия нынешних руководителей провинциальных партийных комитетов во время Гражданской войны, они не были против того, чтобы штурмовать крепости и уничтожать классовых врагов. Но за те десять лет, что прошли после Гражданской войны, они изменились. Теперь они возглавляли регионы, были экономическими руководителями и строителями государства. Решения, которые они предлагали, должны были институционно закрепить их роль и статус — как они себе их представляли — в новом государстве. Таким образом, конфликт между центром и регионами отражал внутригосударственную борьбу за власть.
Руководители провинциальных партийных комитетов имели несколько целей. Прежде всего, они хотели преодолеть кризис регионального руководства и укрепить свои политические аппараты. Чтобы достичь этих целей, они добивались своего официального участия в принятии решений по сельскохозяйственной политике. Они стремились к упорядочению политического процесса вместо произвольности, которой так часто отличались директивы центра. Они хотели большего контроля над региональными кадрами и региональными экономическими ресурсами. Им было нужно, чтобы центр считался с их мнением по вопросам, затрагивавшим их регионы. Руководители провинциальных партийных комитетов стремились к институционализации власти и статуса в послереволюционном государстве. Они хотели, чтобы центр признавал их элитарный статус как руководителей регионов и экономических руководителей. Фактически это была протокорпоративная альтернатива бюрократическому абсолютизму Сталина. Однако руководители провинциальных партийных комитетов никогда не предлагали альтернативы государству с административно-командной системой. Они никогда не предлагали изменить отношения между государством и обществом. В лучшем случае они представляли, по выражению историка В.П. Данилова, своего рода «сталинизм с человеческим лицом»[485].
