В политических дискуссиях 1930-х годов в ходе обсуждений проблемы поставок зерна наиболее популярными были выражения: «большевистские темпы» и «реалистичные планы». Первое использовали руководители из центра для описания своих радикальных заданий по срокам исполнения и высоких квот на поставки зерна. Под «большевистскими темпами» подразумевалось, что директивы центра можно выполнить при помощи одной только силы воли. Этот волюнтаристский аспект кампании отразился в популярной фразе того периода: «Нет таких крепостей, которые не могли бы взять коммунисты». Невыполнение директив означало отсутствие революционного энтузиазма. Однако руководители партийных комитетов на местах настаивали на том, что выполнить можно лишь «реалистичные планы». Этот означало, что недопоставки зерна — результат непродуманной политики центра, а не показатель политической позиции региональных руководителей. Поэтому руководители провинциальных партийных комитетов требовали от центра принятия реалистичных планов с тем, чтобы сельскохозяйственный сектор мог поддерживать промышленное развитие, не разрушаясь при этом сам.
Из-за катастрофически низкого урожая 1932 года этот конфликт стал явным. Ответственность за поиск выхода из тяжёлого положения несли руководители провинциальных партийных комитетов. Они обратились к руководителям из центра с просьбой снизить задания по сдаче зерна крестьянами, но из центра потребовали, чтобы руководители региональных партийных комитетов повысили свой революционный энтузиазм. На Украине Косиор назвал установленные центром квоты на поставки зерна «нереалистичными», а сроки проведения коллективизации «слишком жёсткими»[440]. Молотов, представлявший в этом споре центр, пренебрежительно заметил, что «украинские большевики не выполнили порученные им задания», и что их просьбы смягчить требования были «антибольшевистской» попыткой уклониться от ответственности[441]. На Северном Кавказе урожай 1932 года был примерно на 40% ниже, чем в предыдущем году, однако установленные центром квоты на поставки зерна были уменьшены лишь незначительно. Шеболдаев убеждал центральную власть, что в таких условиях этот план выполнить невозможно. Однако из Москвы ответили, что подлинная причина нехваток зерна в этом районе — «сопротивление кулаков», с которым надо не мириться, а вести борьбу[442]. Летом 1932 года Центрально-Чернозёмная область тоже вызвала гнев центра из-за невыполнения предписанных ей квот на поставки зерна. В ответ на обвинения центра Варейкис заявил, что «план безоговорочно был выполнен настолько, насколько это было возможно»[443].
В первом полугодии 1932 года руководителям провинциальных партийных комитетов удалось убедить лидеров в центре несколько снизить плановые задания по поставкам зерна на 1932 год. В Москве был создан специальный комитет, который возглавил Куйбышев, уменьшивший первоначальный план примерно на 20%[444]. В мае 1932 года Куйбышев записал в проекте резолюции: «Я считаю необходимым проявлять твёрдость по отношению к регионам, требуя от них выполнения плана поставок», но добавил, что необходимо также «перейти на реалистичный курс»[445]. В конечном счёте задания государства по сдаче зерна были уменьшены до 18.1 млн тонн, что почти на треть меньше по сравнению с первоначальным планом поставок[446]. К середине лета руководители из центра отказались идти на дальнейшие уступки в отношении своих заданий по сдаче зерна. В этот момент конфликт между центром и регионами обострился.
В июле 1932 года руководители из центра подтвердили свою приверженность жёсткому курсу во множестве новых директив, региональные лидеры получили указание выполнить утверждённый план поставок зерна любой ценой[447]. В августе были приняты законы, устанавливающие ряд суровых наказаний, чтобы не допустить утаивания крестьянами и колхозниками от государства даже малейших количеств зерна[448]. Уборка урожая и жёсткая кампания государства по обеспечению поставок зерна велись в исключительно напряжённых условиях. В ноябре центр объявил ситуацию чрезвычайной и мобилизовал специальные продотряды для сбора зерна в основных зернопроизводящих регионах. По существу, на Украине, на Северном Кавказе и на Нижней Волге было введено военное положение. Уполномоченные центра были наделены чрезвычайными полномочиями, позволявшими направлять на места небольшие продотряды и вести там борьбу с классовыми врагами[449]. Советский историк И. Осколков описал эти события как «разгул репрессий в буквальном смысле»[450]. В декабре милиция депортировала всё население попавших в «чёрный список» северо-кавказских деревень в безлюдные северные районы Советской России[451]. К концу 1932 года в результате кампании по изъятию зерна бесчисленное множество деревень оставалось без необходимого количества зерна для весеннего сева, корма скота и без минимума, необходимого для выживания людей.
Руководители из центра и регионов совершенно по-разному, отвечали на вопросы, связанные с кризисом в ходе коллективизации, кто виноват? в чём была ошибка этой кампании? какие решения надо было принимать? Центральное и региональное руководство придерживались противоположных точек зрения на эти проблемы, что отражало различие ролей и их противоположные интересы как соперничающих представителей государственной власти.
Кого следовало винить в кризисной ситуации? При ответе на этот вопрос между лидерами центра и регионов существовало некоторое согласие. Обе стороны возлагали вину преимущественно на местных чиновников. На протяжении всего этого периода сменяемость местных чиновников была крайне высокой, особенно после катастрофически низкого урожая 1932 года. Сталин жёстко критиковал чиновников местного уровня за их неуместное рвение при оценке начального этапа кампании[452]. Руководители областных партийных комитетов постоянно ставили в вину чиновникам более низкого уровня отсутствие порядка в деревнях и невыполнение планов по поставкам. Как подчеркнул Косиор, «мы не толкаем наши местные организации на путь форсированной коллективизации во что бы то ни стало, <…> в погоне за стопроцентной коллективизацией наши местные работники не обращали внимания на реальные условия своего района, наделали много ошибок и перегибов»[453]. Шеболдаев заявил: «Есть ещё у нас одна порода коммунистов в деревне. Это коммунисты, которые потеряли боеспособность, которые <…> на практике палец о палец не ударят за выполнение плана хлебозаготовок, за сев, за всякие мероприятия. Мы считаем их не только балластом, мы считаем это скрытой формой того же саботажа правооппортунистической борьбы с нашей партией»[454]. Во время кризиса 1932 года местные чиновники могли считать, что им повезло, если их воспринимали как плохих работников, а не как классовых врагов. Рассказывая о судьбе этих менее удачливых местных работников, Постышев подчеркнул: «А потом десяток-другой тунеядцев, дармоедов и преступников перед рабочими и крестьянами шлёпнули бы за это»[455].
Сначала лидеры из центра и руководители регионов не хотели впрямую обвинять друг друга. Например, в 1930 году Сталин писал: «Здесь вполне реальна опасность превращения революционных мероприятий партии в пустое, чиновничье декретирование отдельных представителей партии в тех или иных уголках нашей необъятной страны. Я имею в виду не только местных работников, но и отдельных областников, но и отдельных членов ЦК»[456]. Однако после кризиса 1932 года лидеры из центра стали все чаще критиковать руководителей региональных партийных комитетов за отсутствие достаточной «революционной бдительности» и за то, что они ведут себя как «бюрократы-канцеляристы, далёкие от проблем реальной жизни колхозов»[457]. В это время руководители партийных комитетов в регионах в целом старались не критиковать публично лидеров из центра; вместо такой критики они выступали с нападками на планы центра. Варейкис предупреждал об опасности «революционного нетерпения»[458]. Шеболдаев подчёркивал, что любые ошибки, допущенные региональными руководителями в ходе кампании коллективизации, стали результатом чрезмерных требований, содержавшихся в плане хлебозаготовок[459]. Однако Иван Румянцев из Западной области вполне конкретно охарактеризовал распределение ответственности: местные руководители на 50% ответственны за ошибки, допущенные на этапе проведения кампании, а руководители из центра на 40% ответственны за ошибки, сделанные на этапе принятия решений[460].
