— О да, правду! Я требую, я хочу ее знать! Но мне нужна правда!
— Хорошо, сударыня. Вы хотите правду? Так вот она. К несчастью, у всех народов короткая память; французский же народ, то есть та его часть, что наделена материальной и грубой силой, являющейся первопричиной всех мятежей и порою даже революций, когда она ощущает влияние сверху, хранит в памяти лишь два великих события: одно произошло сорок три года назад, а другое — семнадцать; первое — взятие Бастилии, то есть победа народа над королевской властью, давшая нации трехцветное знамя; а второе — двойная реставрация тысяча восемьсот четырнадцатого и тысяча восемьсот пятнадцатого годов, то есть победа королевской власти над народом, принесшая стране белое знамя. Однако, сударыня, все великие события имеют свою символику; трехцветное знамя означает свободу, ибо на нем начертаны слова: "Знамением сим победишь!" Белое же знамя говорит о торжестве деспотизма, ибо на нем с обеих сторон можно прочитать: "Знамением сим ты побежден!"
— Сударь!
— Ах, сударыня, вы хотели правды, так дайте мне договорить до конца.
— Пусть будет по-вашему, но, когда вы закончите, то позволите мне, надеюсь, вам ответить.
— Да, сударыня, я буду просто счастлив, если вы сможете меня переубедить.
— Продолжайте.
— Покидая Париж двадцать восьмого июля, вы не могли видеть, с какой яростью народ раздирал в клочья белое знамя и топтал ногами лилии…
— Знамя Денена и Тайбура! Лилии Людовика Святого и Людовика Четырнадцатого!
— К несчастью, сударыня, в памяти народной сохранились воспоминания о Ватерлоо; народ не забыл падение и казнь Людовика Шестнадцатого… И вы знаете, сударыня, с какой основной трудностью столкнется, по моим предположениям, ваш сын, последний оставшийся в живых потомок Людовика Святого и Людовика Четырнадцатого? Это будет как раз знамя Тайбура и Денена. Если его величество Генрих Пятый, или второй Генрих Четвертый, как вы его удачно назвали, войдет в Париж под белым знаменем, он не сможет пройти дальше предместья Сен-Антуан: его убьют раньше чем он доберется до Бастилии.
— А если… если он вернется под трехцветным знаменем?
— Это еще хуже! Еще не дойдя до Тюильри, он будет обесчещен.
Герцогиня вздрогнула, но не произнесла ни слова.
— Возможно, вы говорите правду, — сказала она после минутного молчания. — Но какая это жестокая правда!
— Пообещав сказать всю правду, я сдержал свое слово.
— Но, сударь, — спросила герцогиня, — раз вы придерживаетесь таких взглядов, я не понимаю, почему вы служите делу, не имеющему ни единого шанса на успех?
— Потому что я поклялся не только на словах, но и в душе быть верным белому знамени, без которого и с которым ваш сын не сможет вернуться, и предпочитаю смерть бесчестью.
Герцогиня снова на некоторое время замолчала, а затем произнесла:
— Сведения, которые вы мне сообщили, не относятся к разряду тех, что были получены мною в свое время и побудили меня вернуться во Францию.
— Безусловно, сударыня. Но не следует забывать одной истины: если правда до царствующих особ порой и доходит, то до свергнутых монархов не доходит никогда!
— Позвольте заметить, что вы как адвокат любите парадоксы.
— В самом деле, сударыня, без парадоксов красноречие потеряло бы всю свою образность; только перед вашим королевским высочеством я не упражняюсь в изящной словесности, а говорю правду.
— Простите… Но вы сейчас сказали, что правда никогда не доходит до свергнутых монархов, — либо вы ошиблись тогда, либо противоречите себе сейчас.
Адвокат прикусил губу: он попал в собственную ловушку.
— А разве я сказал "никогда"?
— Вы сказали "никогда".
— Тогда предположим, что нет правила без исключения. И по Божьей воле я стал представителем этого исключения.
— Возможно, но я хочу вас спросить: почему правда никогда не доходит до свергнутых монархов?
— Потому что царствующие особы все же окружены приближенными, чье честолюбие уже удовлетворено, в то время как рядом со свергнутыми монархами всегда находятся люди с самыми честолюбивыми помыслами. Безусловно, сударыня, в вашем окружении есть люди с преданными и великодушными сердцами, готовые ради вас на все, даже на смерть, но в то же время вокруг вас немало придворных, использующих ваше возвращение во Францию, чтобы обогатиться и получить новые титулы; среди них есть также и недовольные: утратив свое былое положение, они стремятся разом вернуть потерянное и отомстить обидчикам. И все эти люди плохо разбираются в политике и неспособны дать правильную оценку происходящему; выдавая желаемое за действительное, они не понимают истинного положения вещей; они только мечтают о революции, которая, возможно, и свершится, но, я уверен, не тогда, когда они ее ожидают. Они ошибаются и вводят вас в заблуждение; обманывая себя, они обманывают вас; подвергая опасности себя, они подвергают опасности вас. Вот в чем ошибка! Роковая ошибка! Из-за них, сударыня, вы и совершаете эту ошибку. И необходимо, чтобы вы ее признали перед лицом той неоспоримой истины, какую я вам открыл, возможно, в слишком резкой форме, но для вашей же пользы.
— Короче говоря, — произнесла герцогиня с нетерпением в голосе, понимая, что слова адвоката подтверждали сведения, полученные ею в Суде, — метр Цицерон, так что же вы прячете в складках вашей тоги? Мир? Войну?
— Учитывая, что мы будем выступать за конституционную монархию, я бы ответил ее королевскому высочеству, что она как регентша имеет право выбора.
— Неужели? Могу поспорить, что мой парламент тотчас откажет мне в субсидиях, если я не поступлю так, как ему выгодно. О метр Марк, мне хорошо известны все условности вашего конституционного режима, основное неудобство которого, по-моему, состоит в том, что приходится иметь дело не с теми, кто говорит дельно, а с теми, кто говорит много. Наконец, вы должны были мне сообщить о том, что думают мои сторонники и преданные советники о своевременности вооруженного выступления. Каково их мнение? И что вы сами думаете об этом? Мы много говорили о правде, и порой она бывает похожа на страшное привидение. Ну и пусть! Хотя я всего-навсего женщина, я не побоюсь встретиться с ней лицом к лицу.
— Именно благодаря уверенности в том, что разум и сердце Мадам впитали в себя мудрость двадцати поколений монархов, я, не задумываясь, согласился выполнить мучительное для себя поручение.
— Ну! Вот наконец-то!.. Метр Марк, поменьше дипломатии: говорите открыто и прямо, как подобает говорить с тем, кто сейчас перед вами, то есть с солдатом.
Затем, увидев, что путешественник снял с себя галстук и пытается его распороть, чтобы достать письмо, она с нетерпением промолвила:
— Дайте его сюда, я это сделаю быстрее, чем вы.
И она сама вынула зашифрованное письмо.
Едва взглянув, герцогиня передала его метру Марку.
— Я только потеряю время, если начну его расшифровывать, — произнесла она. — Прочитайте сами: вам это, надеюсь, не доставит труда, ибо вы наверняка знаете его наизусть.
Приняв из рук герцогини письмо, метр Марк без запинки прочитал:
"Лица, на кого возложена сия почетная миссия, не могут не выразить свою душевную боль, говоря о советах, которые стали причиной разразившегося сегодня политического кризиса; людей, дававших советы, безусловно, нельзя упрекнуть в отсутствии старания, но им не известна ни истинная обстановка в стране, ни настроения умов.
Было бы ошибкой считать, что в Париже можно легко сколотить какую-нибудь партию: во всем городе едва наберется немногим более тысячи человек, не запятнавших себя связью с полицией и готовых за несколько экю выйти на улицу и выступить против национальной гвардии или верного правительству гарнизона.
Точно так же, как раньше мы обманулись насчет Юга, ошибочным является и наше представление о Вандее: этот преданный и жертвенный край вынужден кормить многочисленную армию, опирающуюся на городское население, почти сплошь настроенное против легитимной власти; любое крестьянское выступление обречено на провал, быстро приведет к разорению деревни и только укрепит позиции правительства с помощью легкой победы.
