Литмир - Электронная Библиотека
A
A

Четверть вновь пошла по кругу. Забулькало в стаканчиках.

Степан Данилыч подсыпал в миски грибочков, выставил бараний бок. И всё подваливал, подваливал капустку. Любил Арсения и товарищей его угощал хорошо, от души.

Но гости ели вяло. Так, щипнёт чуть тот или другой под водочку — и всё. Не было веселья. Лица нахмурены, губы сжаты. Собрались-то не для выпивки. Великие творились на Москве дела — было о чём подумать.

— Борис-то Борис, — сказал вдруг старый стрелец, сидевший рядом с Арсением, — да вот царевича убиенного, Дмитрия, помните ли?

Лицо у старого стрельца серое, дублёное, вяленое. Арсений крепко хлопнул стаканчиком по столу:

— А чёрт его знает, убиенный ли он или сам на нож приткнулся! Кто там был? Ты, дядя?

Стрелец поворотил спокойно лицо к Арсению, посмотрел блёклыми глазами:

— Нет, не был. Люди сказывали, что убиенный, а ежели это так, то от Бориса — убивца младенца царственного — ждать нам, ребята, добра нечего! — Сказал и словно в темя каждому вколотил гвоздь.

Компания разом взорвалась голосами:

— Дмитрий-царевич — дело тёмное!

— То Нагих сказка. Тоже наверх рвались!

— Э-э-э! Постой, постой! — кричал кто-то. — Здесь, ребята, торопиться нельзя!

— А хрен ли в нём, в царевиче, — поднял вдруг голос стрелец с серьгой в ухе. — Я был в Угличе. Видел его забавы.

За столом насторожились.

— Мальчонка малый, Дмитрий-то, а волчок. Игрища-то, знаете, какие у него были?

Стрельцы, слушая, вытянули шеи.

— То-то! Налепят слуги царевичу с десяток снежных баб, а он каждой имя даёт. Это-де Борис, то Шуйский Василий, а то Щелкаловы — Андрей ли, Василий ли. Похаживает важно вдоль ряда и головы бабам сечёт. И так-то зло, кривится весь, и сабелька у него свистит. Я как посмотрел, и муторно мне стало. Подумал: придёт такой на царство — и полетят головы. Кланялся царевичу — плечико он мне дал облобызать, — а у самого волосы на загривке дыбом стояли, — стрелец перекрестился, — вот ей-ей, испужался до смерти.

За столом помолчали. Потом неуверенный голос произнёс:

— Да что там, дитя… Баловал…

Но это «баловал» повисло в тишине. Уж больно было страшно баловство.

Арсений потёр лоб, провёл ладонью по волосам. Сказал тихо:

— Царевича убить — не барана свалить. Да и подумайте: какой резон был на такое дело решаться? — Арсений глаза сощурил, сдавил стаканчик в кулаке так, что тот хрустнул. — Дмитрий, — сказал, — седьмой жены сын и на трон — о том ведомо — права не имел. — Повернулся всем телом к старому стрельцу: — И ты о том, дядя, знаешь. — Оглядел всех за столом. — Так зачем было убивать царевича? Кровью пятнать себя? Нет, здесь не то…

За столом загалдели:

— Нагих, Нагих дело! Они кашу варили.

— Обнос Бориса Фёдоровича…

— Охул!

Тут в разговор встрял стрелец с серьгой в ухе:

— Вот что, ребята, я вам скажу. Стояли мы как-то на карауле у храма Василия Блаженного. Ночь. Мороз страшенный. И вдруг видим — шасть к нам из Кремля человек, и в руках у него белое, клубком. Подошли и ахнули: правитель с младенцем. Борис на колени в храме упал и уж так молил, так молил господа о даровании жизни младенцу, что нас слеза — вот те крест! — прошибла. В то время у Бориса Фёдоровича первенец его болел, вот он и ходил к святым иконам жизнь для него вымолить. Многажды тогда я видел его — и днём, и в ночь. Он и святой водой младенца своего поил. — Стрелец крутнул головой и добавил: — Видел я, как он дитя к груди прижимал. Лик его зрел в ту минуту — вот так, как твой, — стрелец показал на сидящего напротив Дубка, — и вот что скажу: тот, кто так сердцем скорбел за своё дитя, и чужое не обидит. Нет, не обидит… Слепцом надо быть вовсё, чтобы такое не увидеть. Слепцом.

Помолчали.

— А ещё и о другом подумайте, — сказал Арсений, — почему Нагие царских людей в Угличе побили, когда зарезался царевич? Дьяка Битяговского и других с ним? Дьяка-то помните? Мужик был справный. На вора не похож. На убийство не пошёл бы. Не верю. Так его Нагие тюк по башке. А зачем? Аль не ясно? Всех побить и концы в воду — такого разве на Москве не было? Старая это намётка.

Стрельцы жарко дышали. С окон из скоблёного пузыря потекло слезами морозное узорочье.

— А пожары на Москве о ту пору кто устроил? — выскочил Игнашка Дубок. — Лёвка-банщик с товарищами. Мы их имали. Я сам слышал, как винились зажигальщики, что научены Афанасием Нагим. Смуту Нагие хотели поднять, чтобы бедой всенародной покрыть грехи.

Арсений переждал, пока выкричится Игнашка, и сказал, как припечатал:

— Дознание в Угличе по распоряжению Думы вёл боярин Василий Шуйский. А он ведомо, какой друг Борису Фёдоровичу.

— Да уж, дружки… Серёжку боярин Василий для Бориса из ушка вытянет…

Стрельцы засмеялись.

— Вот то-то я и говорю, — продолжил Арсений, когда стрельцы успокоились. — Ежели бы Борисов коготок в Угличе был — боярин Шуйский правителя с головой втянул бы и утопил беспременно.

— Это верно, — согласился старый стрелец с серым лицом и потянулся за четвертью. — Утопил бы, — повторил, — с дорогой душой.

— А Василий показал, что царевич сам на нож налетел в падучей, — сказал Арсений.

Ему подвинули стакан.

— Ладно, — примирительно начал стрелец с серьгой в ухе, — говори, что надумал. Лаяться нам ни к чему.

— Патриарх, — продолжил Арсений, — народ к Новодевичьему зовёт просить Бориса на царство. Думаю, это нам по сердцу должно быть. Служивый люд Борис всегда отмечал. Не было случая, чтобы стрельцам в его правление с жалованьем задержка выходила или в чём другом притеснение.

— А что, пойдём, — заторопился Игнашка, по молодости не давая себе труда задуматься, — пойдём, небось нас не остановят.

Стрельцы постарше склонились над стаканами. Хоть и бодрила водка, а ведомо было — не о сладких бубликах пошла речь. Задумаешься.

— А как романовские людишки, Шуйских молодцы посмотрят? — спросил один. — На Москве сейчас людно. Бояре натащили народу.

— Вот их-то и унять надо, ежели кто мешать будет народу к Новодевичьему идти, — ответил Арсений.

— Придержать малость, — хохотнул Игнашка, вновь по молодости выскакивая наперёд.

— А народ точно пойдёт, — сказал Степан Данилыч и непочатую четверть выставил на стол. — Давай, ребята, — заторопил, — разливай.

…Стрельцы сомневались не напрасно. На Москве последние дни случалось немало странного.

Мороз, к счастью, отпустил, и вновь на торжищах затоптался многочисленный люд. А знамо, где тесно от народа, там и разговоры. В Москве же об одном говорили: кто сядет на царство? Об этом и на торжищах шла речь. Шатался народ. Всяк кричал своё. Но приметили: как шумнёт какой мужик, Борису-де Фёдоровичу быть на царстве, того мужика бьют неведомые люди. И бьют без жалости. Так-то в толпе прищучат и молча пойдут работать кулаками. Да ещё хорошо, ежели кулаками, а то и нож шёл в ход. Распадётся толпа, а на снегу лежит человек, хватает ртом воздух. Под ним красная лужа. Готов, отпрыгал своё.

Письма подмётные обнаруживались в лавках и в рядах. Письма пугающие.

А то и так было на Пожаре. Собрался народ, закричали: «Хотим Бориса Фёдоровича!» Из проулка вылетели сани и погнали на толпу. В санях люди в сушёных овечьих личинах, и кто такие — не разобрать. Многих подавили, побили чеканами. За санями бросились мужики, но лошади унесли неведомых забавников.

Однако стрельцов на Москве никто не трогал — видать, боялись злить. Однажды в сумерках стрельцы остановили саночки с молодцами у одной из застав, а те им и скажи:

— Мы вас не трогаем, стрельцы, и вы нас не троньте. А то как бы худа не было.

Стрельцы зашумели. Кто-то поднял бердыш. Но молодцы отъехали. Издали крикнули:

— Знайте, за кого голос поднимать, а то как бы не пожалеть!

И другое крикнули:

— Петух огненный по слободкам полыхнёт, погреетесь! — и засвистели по-разбойничьи.

Стрельцы заробели. А оно заробеешь. По такой лютой зиме, с ветрами, с морозом, пустить петуха — Москве придётся жарко.

14
{"b":"802120","o":1}