К этому времени Фет уже имел стойкие привязанности в кругу литераторов и оставался им верен. Тургенев в одном из писем к Фету признавался: «Милый Афанасий Афанасьевич, переписываться с вами для меня потребность, и на меня находит грусть, если я долго не вижу ваш связно-красивый, поэтическо-безалаберный и кидающийся из пятого этажа почерк».

Самые тесные отношения в эти годы связывали Фета с Толстым. Известно более ста пятидесяти писем писателя к поэту, а в яснополянской библиотеке книг Фета сохранилось больше, чем книг других писателей-современников.

Когда в 1860 году Фет решил осесть в деревне и заняться хозяйством, Толстой, уже погруженный в сельские заботы своей Ясной Поляны, от души приветствовал намерения приятеля. «Нашему полку прибудет, и прибудет отличный солдат», – писал он Фету. Теперь у Фета появилось множество хозяйственных проблем, общих с Толстым, и основание для дружеской переписки с ним. Отношения их стали еще теснее, когда в судьбе писателя совершился важный поворот. Фет без особых комментариев воспроизводит в своих мемуарах письмо Толстого от 9 октября 1862 года:

«Фетушка, дяденька, и просто милый друг Афанасий Афанасьевич! Я две недели женат и счастлив, и новый, совсем новый человек. Хотел я сам быть у вас, но не удастся. Когда я вас увижу? Я дорожу вами очень и очень, и между нами слишком много близкого… Заезжайте познакомиться со мной! Прощайте, милый друг. Обнимаю вас от всей души».

Толстой пока еще не утратил забавной, задорно-молодой манеры обращения к Фету: «дяденька Фетинька» или «душенька дяденька Фетинька».

Долгое время лишь взаимное общение вносило разнообразие в их деревенское затворничество. Толстой ощущал потребность в творческой среде и, работая над новыми произведениями, делился своими замыслами с Фетом, внимательно прислушивался к его оценкам и суждениям.

В феврале 1865 года в журнале «Русский вестник» появилась первая часть романа «Война и мир» под названием «1805-й год». За две недели до этого Толстой с душевным трепетом писал Фету:

«Пожалуйста, подробнее напишите свое мнение. Ваше мнение… мне дорого… Печатанное мною прежде я считаю только пробой пера». Летом в Ясной Поляне Толстой читал поэту главы из продолжения романа, и Фет, бывший сам военным, высоко оценил мастерство в изображении батальных сцен. Но мнения его не были однообразно-хвалебными. В одном из писем он дал понять писателю, что лепка характера Андрея Болконского не во всем удачна, вне домашней обстановки герой недостаточно ярок, деятелен, целен, и тут, пишет Фет, «Васька Денисов далеко заткнул его за пояс». О том, с какой серьезностью Толстой отнесся к замечанию Фета, свидетельствует его ответное письмо:

«Милый друг Афанасий Афанасьевич! Я не отвечал на ваше последнее письмо 100 лет тому назад, и виноват за это тем более, что помню, в этом письме вы мне пишете очень интересные вещи о моем романе… Я помню, что порадовался… вашему суждению об одном из моих героев, князе Андрее, и вывел для себя поучительное из вашего суждения. Он однообразен, скучен и только un homme comme faut[1] во всей 1-й части. Это правда, но виноват в этом не он, а я. Кроме замысла характеров и движения их, кроме замысла столкновений характеров, есть у меня еще замысел исторический, который чрезвычайно усложняет мою работу… И от этого в 1-й части я занялся исторической стороной, а характер стоит и не движется. И это недостаток, который я ясно понял вследствие вашего письма, и надеюсь, что исправил. Пожалуйста, пишите мне, милый друг, все, что вы думаете обо мне, то есть моем писании, – дурного. Мне всегда это в великую пользу, а кроме вас, у меня никого нет. Я вам не пишу по четыре месяца и рискую, что вы проедете в Москву, не заехав ко мне, а все-таки вы человек, которого, не говоря о другом, по уму я ценю выше всех моих знакомых, и который в личном общении дает один мне тот другой хлеб, которым, кроме единого, будет сыт человек».

С глубоким сочувствием следил Фет и за работой Толстого над «Анной Карениной». Далеко не все современники были единодушны в своем отношении к новому творению писателя. Фет же сразу уловил «художественное мастерство целого» и в то же время «простую столярную работу» – так он определил толстовскую манеру письма. Поэт был так переполнен впечатлениями от «Анны Карениной», что написал о ней восторженную статью. Он подписал ее псевдонимом «Бологов» и послал рукопись Толстому. В начале сентября 1877 года Фет получил письмо с толстовским отзывом.

«Как мало на свете настоящих умных людей, дорогой Афанасий Афанасьевич! Появился было г-н Бологов, – и как я обрадовался ему, – но и тот тотчас же обратился в вас. Не могу хвалить вашей статьи, потому что она хвалит меня, но я вполне, вполне согласен с нею, и мне очень радостно было читать анализ своих мыслей, при котором все мои мысли, взгляды, сочувствия, затаенные стремления поняты верно и поставлены все на настоящее место. Мне бы очень хотелось, чтобы она была напечатана…»

К огорчению Фета, статью все-таки не удалось пристроить.

Шли годы. В духовном мире Толстого совершалась важнейшая, не всегда видимая работа, которая привела его к желанию и решению отказаться от помещичьего образа жизни. Толстой – писатель, философ, мудрец – неумолимо шел вперед. Фет же, непоколебимо веровавший в свои особые помещичьи права, не разделял новых для него взглядов писателя, хотя и свято верил в величие его поисков…

Подготавливая к публикации в своих мемуарах письма Толстого, Фет еще раз перечел их и вновь почувствовал в них горячий пульс молодой, напористой жизни. «Это точно вырвавшийся с варка[2] чистокровный годовик[3], который и косится на вас своим агатовым глазом, и скачет, молниеносно лягаясь, и становится на дыбы, и вот-вот готов, как птица, перенестись через двухаршинный забор», – делится Фет в письме с Софьей Андреевной Толстой. «Боже мой, – восклицал он, – как это молодо, могуче, самобытно и гениально-правдиво!»

Многие современники не только не принимали, но и не понимали стихов Фета. Среди читателей и даже почитателей его редко находился человек, который принимал его поэзию безоговорочно. Причиной непонимания, неприятия чаще всего служила сама поэтическая манера, фетовский «почерк». Критики недоумевали и раздражались, когда встречали в его стихах такие выражения, как «Вышла жаба на дорогу», «Можно ль тужить и не жить нам в обаянии», «Теснее и ближе сюда раскрой ненаглядное око!». Но более всего удивляли словосочетания Фета, в которых природа очеловечивалась дотоле неслыханно: «травы в рыдании», «овдовевшая лазурь», «…лес проснулся, / Весь проснулся, веткой каждой, / Каждой птицей встрепенулся…».

Но затянувшееся непонимание современников распространялось в свое время даже на Пушкина, совершившего настоящую революцию в развитии русской поэтической речи. Та же участь ожидала и новатора Некрасова, далеко не у всех собратьев по перу вызывавшего восторженный прием.

Фет тоже был новатором, и он по-своему раскрепощал слово, позволяя ему вступать в соединения, вопреки, казалось, не только здравому смыслу, но и законам грамматики.

И здесь кстати вспомнить строки Льва Толстого по поводу двустишия Фета из стихотворения «Еще майская ночь»:

«Откуда у этого добродушного толстого офицера, – писал Толстой, – берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?»

Чуткий слух большого художника помог Толстому удивительно метко определить смелость Фета в обращении со словом, непонятную для большинства современников, но проложившую его стихам дорогу в поэзию будущего.

Раскрепощенность слова в лирике Фета выражалась не только в вольных сочетаниях, но и в том, что оно тяготело к музыке и живописи. П. И. Чайковский, например, писал: «…Фет в лучшие минуты свои выходит из пределов, указанных поэзией, и смело делает шаг в нашу область… Его часто не понимают, а есть даже и такие господа, которые смеются над ним или находят, что стихотворения, вроде «Уноси мое сердце в звенящую даль»… есть бессмыслица».