Морской залив Третью уж ночь вот на этом холме за оврагом Конь мой по звонкой дороге пускается шагом. Третью уж ночь, миновав эту старую иву, Сам я невольно лицом обращаюсь к заливу. Только вдали, потухая за дымкою сизой, Весь в ширину он серебряной светится ризой. Спит он так тихо, что ухо, исполнясь вниманья, Даже средь камней его не уловит дыханья. В блеск этот душу уносит волшебная сила… Что за слова мне она в эту ночь говорила! Сколько в веселых речах прозвучало привета! Сколько в них сердце почуяло неги и света! Ах, что за ночь! Тише, конь мой! Куда торопиться? Рад и сегодня я сном до зари не забыться! 1855 (?) Приметы
И тихо и светло – до сумерек далёко; Как в дымке голубой и небо и вода, — Лишь облаков густых с заката до востока Лениво тянется лиловая гряда. Да, тихо и светло; но ухом напряженным Смятенья и тоски ты крики разгадал: То чайки скли́кались над морем усыпленным И, в воздухе кружась, летят к навесам скал. Ночь будет страшная, и буря будет злая, Сольются в мрак и гул и небо и земля… А завтра, может быть, вот здесь волна седая На берег выбросит обломки корабля. Середина 50-х годов Больной Его томил недуг. Тяжелый зной печей, Казалось, каждый вздох оспаривал у груди. Его томил напев бессмысленных речей, Ему противны стали люди. На стены он кругом смотрел как на тюрьму, Он обращал к окну горящие зеницы, И света Божьего хотелося ему — Хотелось воздуха, которым дышат птицы. А там, за стеклами, как чуткий сон легки, С востока яркого все шире дни летели, И солнце теплое, морозам вопреки, Вдоль крыш развесило капели. Просиживая дни, он думал все одно: «Я знаю, небеса весны меня излечут…» И ждал он: скоро ли весна пахнет в окно И там две ласточки, прижавшись, защебечут? 1855 «В пору́ любви, мечты, свободы…» В пору́ любви, мечты, свободы, В мерцанье розового дня Язык душевной непогоды Был непонятен для меня. Я забавлялся над словами, Что будто по душе иной Проходит злоба полосами, Как тень от тучи громовой. Настало время отрезвляться, И долг велел – в немой борьбе Навстречу людям улыбаться, А горе подавлять в себе. Я побеждал. В душе сокрыта, Беда спала… Но знал ли я, Как живуща́, как ядовита Эдема старая змея! Находят дни, – с самим собою Бороться сердцу тяжело, И духа злобы над душою Я слышу тяжкое крыло. 1855 Ревель После представления Фрейшица Театр во мгле затих. Агата В объятьях нежного стрелка. Еще напевами объята, Душа светла – и жизнь легка. Все спит. Над тесным переулком, Как речка, блещут небеса, Умолк на перекрестке гулком Далекий грохот колеса. И с каждым шагом город душный Передо мной стесняет даль; Лишь там, на высоте воздушной, Блестит балкон, поет рояль… И с переливом серебристым, С лучом, просящимся во тьму, Летит твой голос к звездам чистым И вторит сердцу моему. 1855 «В темноте, на треножнике ярком…» В темноте, на треножнике ярком Мать варила черешни вдали… Мы с тобой отворили калитку И по темной аллее пошли. Шли мы розно. Прохлада ночная Широко между нами плыла. Я боялся, чтоб в помысле смелом Ты меня упрекнуть не могла. Как-то странно мы оба молчали И странней сторонилися прочь… Говорила за нас и дышала Нам в лицо благовонная ночь. 1856 Одинокий дуб Смотри, – синея друг за другом, Каким широким полукругом Уходят правнуки твои! Зачем же тенью благотворной Всё кружишь ты, старик упорный, По рубежам родной земли? Когда ж неведомым страданьям, Когда жестоким испытаньям Придет медлительный конец? Иль вечно понапрасну годы Рукой суровой непогоды Упрямый щиплют твой венец? И под изрытою корою Ты полон силой молодою. Так старый витязь, сверстник твой, Не остывал душой с годами Под иззубренною мечами, Давно заржавленной броней. Всё дальше, дальше с каждым годом Вокруг тебя незримым ходом Ползет простор твоих корней, И, в их кривые промежутки Гнездясь, с пригорка незабудки Глядят смелее в даль степей. Когда же, вод взломав оковы, Весенний ветр несет в дубровы Твои поблеклые листы, С ним вести на простор широкий, Что жив их пращур одинокий, Ко внукам посылаешь ты. 1856 |
