На лодке Ты скажешь, брося взор по голубой равнине: «И небо и вода». Здесь остановим челн, по самой середине Широкого пруда. Буграми с колеса волненье не клокочет, — Чуть-чуть блестят струи. Так тихо, будто ночь сама подслушать хочет Рыдания любви. До слуха чуткого мечтаньями ночными Доходит плеск ручья. Осыпана кругом звездами золотыми, Покоится ладья. Гляжу в твое лицо, в сияющие очи, О добрый гений мой! Лицо твое – как день, ты вся при свете ночи — Как призрак неземной! Теперь, волшебница, иной могучей власти У неба не проси. Всю эту ночь, весь блеск, весь пыл безумной страсти Возьми – и погаси! 1856 «Под небом Франции, среди столицы света…»
Под небом Франции, среди столицы света, Где так изменчива народная волна, Не знаю, отчего грустна душа поэта И тайной скорбию мечта его полна. Каким-то чуждым сном весь блеск несется мимо, Под шум ей грезится иной, далекий край; Так древле дикий скиф средь праздничного Рима Со вздохом вспоминал свой северный Дунай. О Боже, перед кем везде страданья наши Как звезды по небу полночному горят, Не дай моим устам испить из горькой чаши Изгнанья мрачного по капле жгучий яд! 1856 Венера Милосская И целомудренно и смело, До чресл сияя наготой, Цветет божественное тело Неувядающей красой. Под этой сенью прихотливой Слегка приподнятых волос Как много неги горделивой В небесном лике разлилось! Так, вся дыша пафосской страстью, Вся млея пеною морской И всепобедной вея властью, Ты смотришь в вечность пред собой. 1856 Ответ Тургеневу Поэт! ты хочешь знать, за что такой любовью Мы любим родину с тобой? Зачем в разлуке с ней, наперекор злословью, Готово сердце в нас истечь до капли кровью По красоте ее родной? Что ж! пусть весна у нас позднее и короче, Но вот дождались наконец: Синей, мечтательней божественные очи, И раздражительней немеркнущие ночи, И зеленей ее венец. Вчера я шел в ночи и помню очертанье Багряно-золотистых туч. Не мог я разгадать: то яркое сиянье — Вечерней ли зари последнее прощанье Иль утра пламенного луч? Как будто среди дня, замолкнувши мгновенно, Столица севера спала, Под обаяньем сна горда и неизменна, И над громадой ночь, бледна и вдохновенна, Как ясновидящая шла. Не верилося мне, а взоры различали, Скользя по ясной синеве, Чьи корабли вдали на рейде отдыхали, — А воды, не струясь, под ними отражали Все флаги пестрые в Неве. Заныла грудь моя – но в думах окрыленных С тобой мы встретилися, друг! О, верь, что никогда в объятьях раскаленных Не мог таких ночей, вполне разоблаченных, Лелеять сладострастный юг! 1856 У камина Тускнеют угли. В полумраке Прозрачный вьется огонек. Так плещет на багряном маке Крылом лазурным мотылек. Видений пестрых вереница Влечет, усталый теша взгляд, И неразгаданные лица Из пепла серого глядят. Встает ласкательно и дружно Былое счастье и печаль, И лжет душа, что ей не нужно Всего, чего глубоко жаль. 1856 «В леса безлюдной стороны…» В леса безлюдной стороны И чуждой шумному веселью Меня порой уносят сны В твою приветливую келью. В благоуханье простоты, Цветок – дитя дубравной сени, Опять встречать выходишь ты Меня на шаткие ступени. Вечерний воздух влажно чист, Вся покраснев, ты жмешь мне руки, И, сонных лип тревожа лист, Порхают гаснущие звуки. 1856 (?) «Только станет смеркаться немножко…»
Только станет смеркаться немножко, Буду ждать, не дрогнёт ли звонок, Приходи, моя милая крошка, Приходи посидеть вечерок. Потушу перед зеркалом свечи, — От камина светло и тепло; Стану слушать веселые речи, Чтобы вновь на душе отлегло. Стану слушать те детские грезы, Для которых – все блеск впереди; Каждый раз благодатные слезы У меня закипают в груди. До зари осторожной рукою Вновь платок твой узлом завяжу, И вдоль стен, озаренных луною, Я тебя до ворот провожу. 1856 (?) |
