Прибой Утесы. Зной и сон в пустыне, Песок да звонкий хрящ кругом, И вдалеке земной твердыне Морские волны бьют челом. На той черте, уже безвредный, Не докатясь до красных скал, В последний раз зелено-медный Сверкает Средиземный вал; И, забывая век свой бурный, По пестрой отмели бежит И преломленный и лазурный; Но вот преграда – он кипит, Жемчужной пеною украшен, Встает на битву со скалой И, умирающий, все страшен Всей перейденной глубиной. 1856 или 1857 На корабле
Летим! Туманною чертою Земля от глаз моих бежит. Под непривычною стопою Вскипая белою грядою, Стихия чуждая дрожит. Дрожит и сердце, грудь заныла; Напрасно моря даль светла, Душа в тот круг уже вступила, Куда невидимая сила Ее неволей унесла. Ей будто чудится заране Тот день, когда без корабля Помчусь в воздушном океане И будет исчезать в тумане За мной родимая земля. 1856 или 1857 Италия Италия, ты сердцу солгала! Как долго я в душе тебя лелеял, — Но не такой мечта тебя нашла, И не родным мне воздух твой повеял. В твоих степях любимый образ мой Не мог, опять воскреснувши, не вырость; Сын севера, люблю я шум лесной И зелени растительную сырость. Твоих сынов паденье, и позор, И нищету увидя, содрогаюсь; Но иногда, суровый приговор Забыв, опять с тобою примиряюсь. В углах садов и старческих руин Нередко жар я чувствую мгновенный И слушаю – и кажется, один Я слышу гимн Сивиллы вдохновенной. В подобный миг чужие небеса Неведомой мне в душу веют силой, И я люблю, увядшая краса, Твой долгий взор, надменный и унылый, И ящериц, мелькающих кругом, И негу их на нестерпимом зное, И страстного кумира под плющом Раскидистым увечье вековое. Между 1856 и 1858 Золотой век Auch ich war in Arkadien geboren.  Я посещал тот край обетованный, Где золотой блистал когда-то век, Где, розами и миртами венчанный, Под сению дерев благоуханный Блаженствовал незлобный человек. Леса полны поныне аромата, Долины те ж и горные хребты; Еще досель в прозрачный час заката Глядит скала, сиянием объята, На пену волн эгейских с высоты. Под пихтою душистой и красивой, Под шум ручьев, разбитых об утес, Отрадно верить, что Сатурн ревнивый Над этою долиною счастливой Век золотой не весь еще пронес. И чудится: за тем кустом колючим Румяных роз, где лавров тень легла, Дыханьем дня распалена горючим, Лобзаниям то долгим, то летучим Менада грудь и плечи предала. Но что за шум? За девой смуглолицей Вослед толпа. Все празднично кругом. И гибкий тигр с пушистою тигрицей, Неслышные, в ярме пред колесницей Идут, махая весело хвостом. А вот и он, красавец, ненаглядный, Среди толпы ликующих – Лией, Увенчанный листвою виноградной, Любуется спасенной Ариадной — Бессмертною избранницей своей. У колеса, пускаясь вперегонку, Нагие дети пляшут и шумят; Один приподнял пухлую ручонку И крови не вкусившему тигренку Дает лизать пурпурный виноград. Вино из рога бог с лукавым ликом Льет на толпу, сам весел и румян, И, хохоча в смятенье полудиком, Вакханка быстро отвернулась с криком И от струи приподняла тимпан. 1856 «Всё вокруг и пестро так и шумно…» Всё вокруг и пестро так и шумно, Но напрасно толпа весела: Без тебя я тоскую безумно, Ты улыбку мою унесла. Только изредка, поздней порою, После скучного, тяжкого дня, Нежный лик твой встает предо мною, И ему улыбаюся я. 1856 Горное ущелье
За лесом лес и за горами горы, За темными лилово-голубые, И если долго к ним приникнут взоры, За бледным рядом выступят другие. Здесь темный дуб и ясень изумрудный, А там лазури тающая нежность… Как будто из действительности чудной Уносишься в волшебную безбрежность. И в дальний блеск душа лететь готова, Не трепетом, а радостью объята, Как будто это чувство ей не ново, А сладостно уж грезилось когда-то. Октябрь 1856 |
