Кукушка Пышные гнутся макушки, Млея в весеннем соку; Где-то вдали от опушки Будто бы слышно: ку-ку. Сердце! – вот утро – люби же Все, чем жило на веку; Слышится ближе и ближе, Как золотое, – ку-ку. Или кто вспомнил утраты, Вешнюю вспомнил тоску? И раздается трикраты Ясно и томно: ку-ку. 17 мая 1886 «Из дебрей туманы несмело…»
Из дебрей туманы несмело Родное закрыли село; Но солнышком вешним согрело И ветром их вдаль разнесло. Знать, долго скитаться наскуча Над ширью земель и морей, На родину тянется туча, Чтоб только поплакать над ней. 9 июня 1886 «Ты вся в огнях. Твоих зарниц…» Ты вся в огнях. Твоих зарниц И я сверканьями украшен; Под сенью ласковых ресниц Огонь небесный мне не страшен. Но я боюсь таких высот, Где устоять я не умею. Как сохранить мне образ тот, Что придан мне душой твоею? Боюсь – на бледный облик мой Падет твой взор неблагосклонный, И я очнусь перед тобой, Угасший вдруг и опаленный. 3 августа 1886 Осенняя роза Осыпал лес свои вершины, Сад обнажил свое чело, Дохнул сентябрь, и георгины Дыханьем ночи обожгло. Но в дуновении мороза Между погибшими одна, Лишь ты одна, царица роза, Благоуханна и пышна. Назло жестоким испытаньям И злобе гаснущего дня Ты очертаньем и дыханьем Весною веешь на меня. 18 сентября 1886 «Жду я, тревогой объят…» Жду я, тревогой объят, Жду тут на самом пути: Этой тропой через сад Ты обещалась прийти. Плачась, комар пропоет, Свалится плавно листок… Слух, раскрываясь, растет, Как полуночный цветок. Словно струну оборвал Жук, налетевши на ель; Хрипло подругу позвал Тут же у ног коростель. Тихо под сенью лесной Спят молодые кусты… Ах, как пахнуло весной!.. Это наверное ты! 13 декабря 1886 «Нет, я не изменил. До старости глубокой…» Нет, я не изменил. До старости глубокой Я тот же преданный, я раб твоей любви, И старый яд цепей, отрадный и жестокий, Еще горит в моей крови. Хоть память и твердит, что между нас могила, Хоть каждый день бреду томительно к другой, — Не в силах верить я, чтоб ты меня забыла, Когда ты здесь, передо мной. Мелькнет ли красота иная на мгновенье, Мне чудится, вот-вот тебя я узнаю; И нежности былой я слышу дуновенье, И, содрогаясь, я пою. 2 февраля 1887 «Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть…» Что за звук в полумраке вечернем? Бог весть, — То кулик простонал или сыч. Расставанье в нем есть, и страданье в нем есть, И далекий неведомый клич. Точно грезы больные бессонных ночей В этом плачущем звуке слиты, — И не нужно речей, ни огней, ни очей — Мне дыхание скажет, где ты. 10 апреля 1887 «Благовонная ночь, благодатная ночь…» Благовонная ночь, благодатная ночь, Раздраженье недужной души! Всё бы слушал тебя – и молчать мне невмочь В говорящей так ясно тиши. Широко раскидалась лазурная высь, И огни золотые горят; Эти звезды кругом точно все собрались, Не мигая, смотреть в этот сад. А уж месяц, что всплыл над зубцами аллей И в лицо прямо смотрит, – он жгуч; В недалекой тени непроглядных ветвей И сверкает и плещется ключ. И меняется звуков отдельный удар; Так ласкательно шепчут струи, Словно робкие струны воркуют гитар, Напевая призывы любви. Словно все и горит и звенит заодно, Чтоб мечте невозможной помочь; Словно, дрогнув слегка, распахнется окно Поглядеть в серебристую ночь. 28 апреля 1887 Севастопольское братское кладбище
Какой тут дышит мир! Какая славы тризна Средь кипарисов, мирт и каменных гробов! Рукою набожной сложила здесь отчизна Священный прах своих сынов. Они и под землей отвагой прежней дышат… Боюсь, мои стопы покой их возмутят, И мнится, все они шаги живого слышат, Но лишь молитвенно молчат. Счастливцы! Высшею пылали вы любовью: Тут что ни мавзолей, ни надпись – всё боец, И рядом улеглись, своей залиты кровью, И дед со внуком, и отец. Из каменных гробов их голос вечно слышен, Им внуков поучать навеки суждено, Их слава так чиста, их жребий так возвышен, Что им завидовать грешно… 4 июня 1887 |
