«Буря на небе вечернем…» Буря на небе вечернем, Моря сердитого шум — Буря на море и думы, Много мучительных дум — Буря на море и думы, Хор возрастающих дум — Черная туча за тучей, Моря сердитого шум. 1842 Notturno[5]
Ты спишь один, забыт на месте диком, Старинный монастырь! Твой свод упал; кругом летают с криком Сова и нетопырь. И стекол нет, и свищет вихорь ночи Во впадину окна, Да плющ растет, да устремляет очи Полночная луна. И кто-то там мелькает в свете лунном, Блестит его убор — И слышатся на помосте чугунном Шаги и звуки шпор. И грустную симфонию печали Звучит во тьме орган… То тихо всё, как будто вечно спали И стены и орган. 1842 «Теплым ветром потянуло…» Теплым ветром потянуло, Смолк далекий гул, Поле тусклое уснуло, Гуртовщик уснул. В загородке улеглися И жуют волы, Звезды частые зажглися По навесу мглы. Только выше все всплывает Месяц золотой, Только ста до обегает Пес сторожевой. Редко, редко кочевая Тучка бросит тень… Неподвижная, немая, Ночь светла, как день. 1842 «Я жду… Соловьиное эхо…» Я жду… Соловьиное эхо Несется с блестящей реки, Трава при луне в бриллиантах, На тмине горят светляки. Я жду… Темно-синее небо И в мелких и в крупных звездах, Я слышу биение сердца И трепет в руках и в ногах. Я жду… Вот повеяло с юга; Тепло мне стоять и идти; Звезда покатилась на запад… Прости, золотая, прости! 1842 «Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!..» Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь! Опять и опять я люблю тебя, Тихая, теплая, Серебром окаймленная! Робко, свечу потушив, подхожу я к окну… Меня не видать, зато сам я все вижу… Дождусь, непременно дождусь: Калитка вздрогнёт, растворяясь, Цветы, закачавшись, сильнее запахнут, и долго, Долго при месяце будет мелькать покрывало. 1842 «Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо?..» Слышишь ли ты, как шумит вверху угловатое стадо? С криком летят через дом к теплым полям журавли, Желтые листья шумят, в березнике свищет синица. Ты говоришь, что опять теплой дождемся весны… Друг мой! могу ль при тебе дожидаться блаженства в грядущем? Разве зимой у тебя меньше ланиты цветут?.. В зеркале часто себя ты видишь, с детской улыбкой Свой поправляя венок; так разреши мне сама, Где у тебя на лице более жизни и страсти: Вешним ли утром в саду, в полном сиянье зари, Иль у огня моего, когда я боюсь, чтобы искра, С треском прыгнув, не сожгла ножки-малютки твоей? 1842 «Ночью как-то вольнее дышать мне…» Ночью как-то вольнее дышать мне, Как-то просторней… Даже в столице не тесно! Окна растворишь: Тихо и чутко Плывет прохладительный воздух. А небо? А месяц? О, этот месяц-волшебник! Как будто бы кровли Покрыты зеркальным стеклом, Шпили́ и кресты – бриллианты; А там, за луной, небосклон Чем дальше – светлей и прозрачней. Смотришь – и дышишь, И слышишь дыханье свое, И бой отдаленных часов, Да крик часового, Да изредка стук колеса Или пение вестника утра. Вместе с зарею и сон налетает на вежды, Светел, как призрак. Голову клонит, – а жаль от окна оторваться! 1842 Мадонна Я не ропщу на трудный путь земной, Я буйного не слушаю невежды: Моим ушам понятен звук иной, И сердцу голос слышится надежды С тех пор, как Санцио передо мной Изобразил склоняющую вежды, И этот лик, и этот взор святой, Смиренные и легкие одежды, И это лоно матери, и в нем Младенца с ясным, радостным челом, С улыбкою к Марии наклоненной. О, как душа стихает вся до дна! Как много со святого полотна Ты шлешь, мой Бог, с пречистою Мадонной! 1842 Вакханка
Под тенью сладостной полуденного сада, В широколиственном венке из винограда И влаги Вакховой томительной полна, Чтоб дух перевести, замедлилась она. Закинув голову, с улыбкой опьяненья, Прохладного она искала дуновенья, Как будто волосы уж начинали жечь Горячим золотом ей розы пышных плеч. Одежда жаркая все ниже опускалась, И молодая грудь все больше обнажалась, А страстные глаза, слезой упоены, Вращались медленно, желания полны. 1843 |
