Змей Чуть вечернею росою Осыпается трава, Чешет косу, моет шею Чернобровая вдова. И не сводит у окошка С неба темного очей, И летит, свиваясь в кольца, В ярких искрах длинный змей. И шумит все ближе, ближе, И над вдовьиным двором, Над соломенною крышей Рассыпается огнем. И окно тотчас затворит Чернобровая вдова; Только слышатся в светлице Поцелуи да слова. 1847 Лихорадка
«Няня, что-то все не сладко! Дай-ка сахар мне да ром. Все как будто лихорадка, Точно холоден наш дом». «Ах, родимый, Бог с тобою: Подойти нельзя к печам! При себе всегда закрою, Топим жарко – знаешь сам». «Ты бы шторку опустила… Дай-ка книгу… Не хочу… Ты намедни говорила, Лихорадка… я шучу…» «Что за шутки спозаранок! Уж поверь моим словам: Сестры, девять лихоманок, Часто ходят по ночам. Вишь, нелегкая их носит Сонных в губы целовать! Всякой болести напросит, И пойдет тебя трепать». «Верю, няня!.. Нет ли шубы? Хоть всего не помню сна, Целовала крепко в губы — Лихорадка ли она?» 1847 Диана Богини девственной округлые черты, Во всем величии блестящей наготы, Я видел меж дерев над ясными водами. С продолговатыми, бесцветными очами Высоко поднялось открытое чело, — Его недвижностью вниманье облегло, И дев молению в тяжелых муках чрева Внимала чуткая и каменная дева. Но ветер на заре между листов проник, — Качнулся на воде богини ясный лик; Я ждал, – она пойдет с колчаном и стрелами, Молочной белизной мелькая меж древами, Взирать на сонный Рим, на вечный славы град, На желтоводный Тибр, на группы колоннад, На стогны длинные… Но мрамор недвижимый Белел передо мной красой непостижимой. 1847 «Уснуло озеро; безмолвен черный лес…» Уснуло озеро; безмолвен черный лес; Русалка белая небрежно выплывает; Как лебедь молодой, луна среди небес Скользит и свой двойник на влаге созерцает. Уснули рыбаки у сонных огоньков; Ветрило бледное не шевельнет ни складкой; Порой тяжелый карп плеснет у тростников, Пустив широкий круг бежать по влаге гладкой. Как тихо… Каждый звук и шорох слышу я; Но звуки тишины ночной не прерывают, — Пускай живая трель ярка у соловья, Пусть травы на воде русалки колыхают… 1847 «Полно спать: тебе две розы…» Полно спать: тебе две розы Я принес с рассветом дня. Сквозь серебряные слезы Ярче нега их огня. Вешних дней минутны грозы, Воздух чист, свежей листы… И роняют тихо слезы Ароматные цветы. 1847 «О, не зови! Страстей твоих так звонок…» О, не зови! Страстей твоих так звонок Родной язык. Ему внимать и плакать, как ребенок, Я так привык! Передо мной дай волю сердцу биться И не лукавь, Я знаю край, где все, что может сниться, Трепещет въявь. Скажи, не я ль на первые воззванья Страстей в ответ Искал блаженств, которым нет названья И меры нет? Что ж? Рухнула с разбега колесница, Хоть цель вдали, И, распростерт, заносчивый возница Лежит в пыли. Я это знал – с последним увлеченьем Конец всему; Но самый прах с любовью, с наслажденьем Я обойму. Так предо мной дай волю сердцу биться И не лукавь! Я знаю край, где все, что может сниться, Трепещет въявь. И не зови – но песню наудачу Любви запой; На первый звук я, как дитя, заплачу — И за тобой! 1847 Метель
Ночью буря разозлилась, Крыша снегом опушилась, И собаки – по щелям. Липнет глаз от резкой пыли, И огни уж потушили Вдоль села по всем дворам. Лишь в избушке за дорогой Одинокой и убогой Огонек в окне горит. В той избушке только двое. Кто их знает – что такое Брат с сестрою говорит? «Помнишь то, что, умирая, Говорили нам родная И родимый? – отвечай!.. Вот теперь – что день, то гонка, И крикливого ребенка, По́век девкою, качай! И когда же вражья сила Вас свела? – Ведь нужно ж было Завертеться мне в извоз!.. Иль ответить не умеешь? Что молчишь и что бледнеешь? Право, девка, не до слез!» «Братец милый, ради Бога, Не гляди в глаза мне строго: Я в ночи тебя боюсь». — «Хоть ты бойся, хоть не бойся, А сойдусь – не беспокойся, С ним по-свойски разочтусь!» Ветер пуще разыгрался; Кто-то в избу постучался. «Кто там?» – брат в окно спросил. «Я прохожий – и от снега До утра ищу ночлега», — Чей-то голос говорил. «Что ж ты руки-то поджала? Люльку вдоволь, чай, качала. Хоть грусти, хоть не грусти; Нет меня – так нет и лени! Побеги проворней в сени Да прохожего впусти». Чрез порог вступил прохожий; Помолясь на образ Божий, Поклонился брату он; А сестре как поклонился Да взглянул, – остановился, Точно громом поражен. Все молчат. Сестра бледнеет, Никуда взглянуть не смеет; Исподлобья брат глядит; Всё молчит, – лучина с треском Лишь горит багровым блеском, Да по кровле ветр шумит. 1847 |
