«Скрип шагов вдоль улиц белых…» Скрип шагов вдоль улиц белых, Огоньки вдали; На стенах оледенелых Блещут хрустали. От ресниц нависнул в очи Серебристый пух, Тишина холодной ночи Занимает дух. Ветер спит, и все немеет, Только бы уснуть; Ясный воздух сам робеет На мороз дохнуть. 1858 «Опять незримые усилья…»
Опять незримые усилья, Опять невидимые крылья Приносят северу тепло; Все ярче, ярче дни за днями, Уж солнце черными кругами В лесу деревья обвело. Заря сквозит оттенком алым, Подернут блеском небывалым Покрытый снегом косогор; Еще леса стоят в дремоте, Но тем слышнее в каждой ноте Пернатых радость и задор. Ручьи, журча, и извиваясь, И меж собой перекликаясь, В долину гулкую спешат, И разыгравшиеся воды Под беломраморные своды С веселым грохотом летят. А там по нивам на просторе Река раскинулась, как море, Стального зеркала светлей, И речка к ней на середину За льдиной выпускает льдину, Как будто стаю лебедей. 1859 «Ярким солнцем в лесу пламенеет костер…» Ярким солнцем в лесу пламенеет костер, И, сжимаясь, трещит можжевельник; Точно пьяных гигантов столпившийся хор, Раскрасневшись, шатается ельник. Я и думать забыл про холодную ночь, — До костей и до сердца прогрело; Что смущало, колеблясь, умчалося прочь, Будто искры в дыму, улетело. Пусть на зорьке, все ниже спускаясь, дымок Над золою замрет сиротливо; Долго-долго, до поздней поры огонек Будет теплиться скупо, лениво. И лениво и скупо мерцающий день Ничего не укажет в тумане; У холодной золы изогнувшийся пень Прочернеет один на поляне. Но нахмурится ночь – разгорится костер, И, виясь, затрещит можжевельник, И, как пьяных гигантов столпившийся хор, Покраснев, зашатается ельник. 1859 «Кричат перепела, трещат коростели…» Кричат перепела, трещат коростели, Ночные бабочки взлетели, И поздних соловьев над речкою вдали Звучат порывистые трели. В напевах вечера тревожною душой Ищу былого наслажденья — Увы, как прежде, в грудь живительной струей Они не вносят откровенья! Но тем мучительней, как близкая беда, Меня томит вопрос лукавый: Ужели подошли к устам моим года С такою горькою отравой? Иль век смолкающий в наследство передал Свои бесплодные мне муки, И в одиночестве мне допивать фиал, Из рук переходивший в руки? Проходят юноши с улыбкой предо мной, И слышу я их шепот внятный: Чего он ищет здесь средь жизни молодой С своей тоскою непонятной? Спешите, юноши, и верить и любить, Вкушать и труд и наслажденье. Придет моя пора – и скоро, может быть, Мое наступит возрожденье. Приснится мне опять весенний, светлый сон На лоне божески едином, И мира юного, покоен, примирен, Я стану вечным гражданином. 1859 Георгины Вчера – уж солнце рдело низко — Средь георгин я шел твоих, И как живая одалиска Стояла каждая из них. Как много пылких или томных, С наклоном бархатных ресниц, Веселых, грустных и нескромных Отвсюду улыбалось лиц! Казалось, нет конца их грезам На мягком лоне тишины, — А нынче утренним морозом Они стоят опалены. Но прежним тайным обаяньем От них повеяло опять, И над безмолвным увяданьем Мне как-то совестно роптать. 1859 Колокольчик Ночь нема, как дух бесплотный, Теплый воздух онемел; Но как будто мимолетный Колокольчик прозвенел. Тот ли это, что мешает Вдалеке лесному сну И, качаясь, набегает На ночную тишину? Или этот, чуть заметный В цветнике моем и днем, Узкодонный, разноцветный, На тычинке под окном? 1859 «По ветви нижние леса…»
По ветви нижние леса В зеленой потонули ржи. Семьею новой в небеса Ныряют резвые стрижи. Сильней и слаще с каждым днем Несется запах медовой Вдоль нив, лоснящихся кругом Светло-зеленою волной. И негой истомленных птиц Смолкают песни по кустам, И всеобъемлющих зарниц Мелькают лики по ночам. 1859 |
