Степь вечером Клубятся тучи, млея в блеске алом, Хотят в росе понежиться поля, В последний раз, за третьим перевалом, Пропал ямщик, звеня и не пыля. Нигде жилья не видно на просторе. Вдали огня иль песни – и не ждешь! Всё степь да степь. Безбрежная, как море, Волнуется и наливает рожь. За облаком до половины скрыта, Луна светить еще не смеет днем. Вот жук взлетел и прожужжал сердито, Вот лунь проплыл, не шевеля крылом. Покрылись нивы сетью золотистой, Там перепел откликнулся вдали, И слышу я, в изложине росистой Вполголоса скрипят коростели. Уж сумраком пытливый взор обманут. Среди тепла прохладой стало дуть. Луна чиста. Вот с неба звезды глянут, И, как река, засветит Млечный Путь. 1854 «Над озером лебедь в тростник протянул…»
Над озером лебедь в тростник протянул, В воде опрокинулся лес, Зубцами вершин он в заре потонул, Меж двух изгибаясь небес. И воздухом чистым усталая грудь Дышала отрадно. Легли Вечерние тени. – Вечерний мой путь Краснел меж деревьев вдали. А мы – мы на лодке сидели вдвоем, Я смело налег на весло, Ты молча покорным владела рулем, Нас в лодке, как в люльке, несло. И детская челн направляла рука Туда, где, блестя чешуей, Вдоль сонного озера быстро река Бежала, как змей золотой. Уж начали звезды мелькать в небесах… Не помню, как бросил весло, Не помню, что пестрый нашептывал флаг, Куда нас потоком несло! 1854 Сосны Средь кленов девственных и плачущих берез Я видеть не могу надменных этих сосен; Они смущают рой живых и сладких грез, И трезвый вид мне их несносен. В кругу воскреснувших соседей лишь оне Не знают трепета, не шепчут, не вздыхают И, неизменные, ликующей весне Пору зимы напоминают. Когда уронит лес последний лист сухой И, смолкнув, станет ждать весны и возрожденья, — Они останутся холодною красой Пугать иные поколенья. 1854 В саду Приветствую тебя, мой добрый, старый сад, Цветущих лет цветущее наследство! С улыбкой горькою я пью твой аромат, Которым некогда мое дышало детство. Густые липы те ж, но заросли слова, Которые в тени я вырезал искусно, Хватает за ноги заглохшая трава, И чувствую, что там, в лесу, мне будет грустно. Как будто с трепетом здесь каждого листа Моя пробудится и затрепещет совесть, И станут лепетать знакомые места Давно забытую, оплаканную повесть. И скажут: «Помним мы, как ты играл и рос, Мы помним, как потом, в последний час разлуки, Венком из молодых и благовонных роз Тебя здесь нежные благословляли руки. Скажи: где розы те, которые такой Веселой радостью и свежестью дышали?» Одни я раздарил с безумством и тоской, Другие растерял – и все они увяли. А вы – вы молоды и пышны до конца. Я рад – и радости вполне вкусить не смею; Стою, как блудный сын перед лицом отца, И плакать бы хотел – и плакать не умею! 1854 «Не спрашивай, над чем задумываюсь я…» Не спрашивай, над чем задумываюсь я: Мне сознаваться в том и тягостно и больно; Мечтой безумною полна душа моя И в глубь минувших лет уносится невольно. Сиянье прелести тогда в свой круг влекло: Взглянул – и пылкое навстречу сердце рвется! Так голубь, бурею застигнутый, в стекло, Как очарованный, крылом лазурным бьется. А ныне пред лицом сияющей красы Нет этой слепоты и страсти безответной, Но сердце глупое, как ветхие часы, Коли забьет порой, так всё свой час заветный. Я помню, отроком я был еще; пора Была туманная, сирень в слезах дрожала; В тот день лежала мать больна, и со двора Подруга игр моих надолго уезжала. Не мчались ласточки, звеня, перед окном, И мошек не толклись блестящих вереницы, Сидели голуби, нахохлившись, рядком, И в липник прятались умолкнувшие птицы. А над колодезем, на вздернутом шесте, Где старая бадья болталась, как подвеска, Закаркал ворон вдруг, чернея в высоте, — Закаркал как-то зло, отрывисто и резко. Тот плач давно умолк, – кругом и смех и шум; Но сердце вечно, знать, пугаться не отвыкнет; Гляжу в твои глаза, люблю их нежный ум… И трепещу – вот-вот зловещий ворон крикнет. 1854 |
