– Да вот что странно-то: кто-то ж ведь ее написал! Стало быть, умысел какой имел…

– Тут я тебе не советчик, – развел руками Ванька.

Да, до своего тезки Ивана Хилкова было ему далеко.

– Ты только не болтай никому, кто я да зачем здесь! – спохватился Матвей.

– Знал бы ты, сколько тайн у меня в душе хранится, – усмехнулся тот. – А вон, гляди, легки на помине: как раз как ты спрашивал!

Матвей глянул в ту сторону, куда указывал Ванька: на берегу озера, скрытые прибрежными кустами, появились Василий Иванович и Феофан.

– Пойду я отсюда, – с опаской сказал Ванька. – Ни того, ни другого видеть мне не с руки.

И, не спрашивая разрешения Матвея, бросился в лес.

Боярин и управляющий приближались к тому месту, где стоял Матвей, не замечая его. Он попытался исчезнуть следом за Ванькой в лес, но у него так бесшумно это не получилось.

Впрочем, кусты его заслонили, и, когда Василий Иванович с Феофаном приблизились, разглядеть его они уже не могли.

Разговор, судя по размахиванию рук обоими, был не очень дружественный.

Наконец они приблизились настолько, что обрывки слов стали долетать до Матвея.

– Имей в виду, – боярин грозно наклонился к лицу управляющего. – Выполнишь, о чем уговаривались, – получишь в довесок к прежнему серебра восемь целковых. Не выполнишь – ты ведь и сам не бессмертный…

Феофан посмотрел на Василия Ивановича с каким-то суеверным ужасом:

– Ты кто, боярин? Человек али бес?

– А до того я кем был, когда ты соглашался сделать то, что я говорил? Ты-то кто тогда? – Боярин неожиданно расхохотался и хлопнул замершего управляющего по плечу. – Да ладно тебе! Чего так испугался? Сделаешь, как сказали, – и обеспечишь себя на всю оставшуюся жизнь. Ну а не сделаешь – пеняй на себя, других не вини. Нам отступать уже некуда…

Матвей еще неосторожно попятился – и под ногой хрустнула сухая ветка. В пустом лесу звук разнесся особенно громко.

– Кто тут? – нахмурился Василий Иванович.

В нескольких шагах от того места, где стоял Матвей, вдруг тоже что-то зашуршало, а потом раздалось кряканье.

– Утка, – облегченно выдохнул Феофан.

– Они не улетели, что ли? – боярина не отпускала настороженность.

– У нас тут порой всю зиму выводок живет. Там, у дальнего конца, ключи бьют, озеро не замерзает… – продолжал уговаривать себя Феофан.

– Ну, может, и утка. О чем говорили – ни гугу, авось, как я уеду, никто на меня не подумает, а на тебя и подавно – ты ведь этому молодцу никто, а кто ж знал, что все так обернется… Не на те похороны он приехать был должен…

Они удалялись, а Матвей переводил дух, пытаясь сообразить, о ком они говорили и что так перепугало Феофана. А между тем подходило время обеда, и пора было идти в гости.

Матвей собрался было выйти – и вдруг сообразил, что утки-то и впрямь должны были улететь. А значит, не простой был селезень, что отвлек внимание Василия Ивановича.

Осторожно ступая по промерзшей земле, Матвей углубился в лес, а потом направился обратно к опушке, забрав немного влево – туда, откуда крик утки и раздался. Среди кустов различался человеческий облик; думая, что это Ванька все-таки вернулся, Матвей решительно направился туда, стараясь все-таки не выдать себя, чтобы поговорить с ним начистоту.

– А ну-ка, стой! – подкрался он к неведомому благодетелю сзади.

– Ай! – раздался высокий вскрик.

– Варвара Григорьевна, – опять чувствуя, как краснеет, Матвей отступил, выпустив тонкий девичий стан из рук.

– Что это ты, Матвей Васильевич, руки распускаешь? – скрывая смущение, та сама пошла в наступление.

– Да я думал, это Ванька-нищий тут шастает… – принялся оправдываться Матвей. – А как тебя занесло сюда?

– А я вот веников для бани решила нарезать, – быстро-быстро заговорила она, торопясь увести Матвея. – Тебя батюшка мой в баню не звал? Вот попаритесь в нашей баньке, поймете радость таких веников. Конечно, многие говорят, что не дело боярышне самой по лесу ходить, ветки резать, – но матушка моя, и батюшка мой всегда меня учили, что хозяин сам никакой работы чураться не должен, примером людям своим во всем должен служить. А потому не зазорно и боярышне ветки для веника собирать.

Она говорила, а Матвей то поражался мудрости ее речей, то тонул в звуках ее нежного голоса. И с усилием заставил себя задуматься: какие веники, какая баня, если они только что пережили пожар, а сама она едва не сгорела в пламени?

– Скажи, – с усилием предположил он, – ты ведь шла за Феофаном с Василием Ивановичем? Может, ты слышала, о чем они до того говорили?

– Нет, – она вскинула на него свои голубые глаза. – Я шла за тобой.

Матвей понял, что погиб окончательно. Дыхание перехватило.

– Вот что, Варвара Григорьевна, – решился наконец Матвей. – Не могу я больше в прятки играть. По сердцу ты мне пришлась; коли буду руки твоей у Григория Алексеевича просить – что скажешь?

– А вот ты его и спрашивай, – увернулась Варя.

– Но ты-то что скажешь?

– А я из воли батюшкиной никогда не выйду, – отозвалась она с улыбкой.

Они вместе дошли до боярской усадьбы. Тут, как муравьи в разоренном муравейнике, по-прежнему копошились слуги боярина, разбирая, что уцелело, а что отправлялось на помойку.

Матвей, полный решимости поговорить с боярином о его дочери, прошел к нему в горницу, но его опередил Феофан: он уже что-то обсуждал с Григорием Алексеевичем.

– А мы как раз о тебе говорили, – подозвал его боярин. – Феофан говорит, он в город собирается, может тебя с собой захватить. Ты ведь тоже торопился?

Ближайшим городом тут был Суздаль. Матвей туда не собирался, да и вообще сейчас не горел желанием уезжать, но можно ведь было и в другой раз приехать? Он открыл было рот – и тут же закрыл его, ибо вдруг страшное предположение пронзило его ум – кто был тем «молодцем», что приехал не на те похороны.

– Позволь, Григорий Алексеевич, мне с управляющим твоим поговорить о дороге, – попросил он.

– Поговори, – удивленно позволил тот.

– Пойдем, Феофан, на конюшню, – позвал его Матвей, и управляющий, тоже удивленный, но еще ни о чем не подозревающий, пошел за ним следом.

Войдя в конюшню, Матвей запер ворота на засов и повернулся к Феофану:

– А теперь, добрый человек, рассказывай, на чьи же похороны должен был приехать я?

– О чем ты, боярин? – удивленно пожал плечами управляющий.

– А то ты не знаешь? Не знаешь, какие утки на вашем озере водятся?

Феофан то краснел, то бледнел, однако ж не сдавался.

– Ты меня с кем-то попутал, боярин. Ни о каких утках я никогда не говорил.

– А с селян драть три шкуры тоже тебя никто не учил? – Матвей вытащил из-за пазухи челобитную и развернул ее перед носом управляющего.

– Ах, это! Так я и думал, что ты из-за нее приехал, – выдохнул облегченно. – Ну, это, верно, кто-то пошутил.

– Ты-то тогда откуда знаешь, что я из-за нее приехал? – быстро сообразил Матвей.

Поняв, что выдал себя, Феофан испугался. Затравленно оглянувшись, он отступил вглубь конюшни в поисках вил или оглобли, нашаривая позади себя рукой.

– Ты не дури! – повысил голос Матвей. – О чем вы сговаривались с Василием Ивановичем?

– Вот уж это тебя совсем не касается!

– А жизнь дочери твоего хозяина тоже никого не касается? Почему твой подвал загорелся?

Феофан оглядывался в поисках спасения. Внезапно Матвея осенило.

– Или ты до того все свое добро к Василию Ивановичу перенес?

Это Матвей выкрикнул, конечно, сгоряча, вовсе не думая, что попадет точно. Однако все слишком хорошо складывалось, и он, выстрелив наугад, не промахнулся.

Феофан вдруг преобразился. Распрямившись, он презрительно посмотрел на Матвея:

– И что? Даже коли так? Я не холоп ему. Все добро, что есть у хозяина, – моя заслуга! Если бы не я, и он бы по миру давно пошел, как братец его! Ну сдашь ты меня, что это я пожар устроил, – кому лучше будет? Я уйду – другого такого он вряд ли найдет. А я теперь точно уйду. Мне у него делать нечего. Василий Иванович куда лучше место обещает.