Возвращались они вдвоем и долго молчали.

– Вот объясни мне, – внезапно прервал молчание Матвей, – почему Христос не к нам пришел, а куда-то в Иерусалим?

– Так ведь он пришел не отдыхать, а спасать! А куда приезжает хозяин с проверкой в первую очередь – в имение, где все хорошо, или где все плохо? Как видно, греков и ромеев спасать требовалось в первую очередь. А пришел бы он к нам? Его бы встретили радостно, накормили, напоили… У нас доброта к путникам, помощь страждущим всегда была в чести.

– Значит, нас и спасать не надо было?

– Ну… – Хилков замялся. – Грехи-то у всех найдутся. Но спасать все равно вначале надо тех, кому тяжелее. Хотя приди Он к нам – мы бы Ему с радостью помогли, может, и спасать бы меньше пришлось, и легче бы было. Ну не знаю я Его замыслов, – как всегда, с неудовольствием, что что-то не может объяснить, признался Иван.

– А я вот думаю, что сейчас уже и нам искупление не помешало бы. Как посмотрю на то, что творится… – Матвей махнул рукой и замолчал.

Впереди поднимались купола соборов, возвышаясь над стенами монастырей подле столицы.

Осень подступала все ближе – не столько желтеющими листьями, которых было пока немного, сколько сжатыми голыми пашнями, начинающимися моросящими дождями и пронзительно-печальным светом осеннего солнца. Даже купола церквей блестели не так ярко, и весь город стал каким-то серым.

– Давно вас не было, – вместо приветствия встретил их Михаил Борисович. – Дел накопилось много. Правда, Федор Васильевич пишет, что очень вы ему помогли, значит, можно вам доверить и более сложные дела.

– Везет Матвею, – с легкой завистью сказал Хилков. – Я-то вот начинал с разбора самых обычных челобитных, где мужики на своих бояр да воевод жаловались, что те больше оброка взяли, чем положено, или неправедно кого-то засудили. А ему все достаются дела необычные.

– Погоди, придет время и ему в челобитных разбираться, – успокоил его Шеин. – Зато ему есть у кого поучиться. Верно, Матвей?

– Да, – кивнул Матвей убежденно.

– Денек отдохните, а завтра нас ждут на самом верху. Вызывает нас наше высшее начальство, и вы пойдете со мной.

– Неужто к царю? – воскликнул Матвей удивленно-восторженно.

Шеин лукаво улыбнулся:

– К царю? Э, нет, брат, бери выше!

– Выше? – Матвей округлил глаза и почему-то понизил голос: до сих пор он считал, что выше царя может быть только Бог, и надеялся, что все-таки речь идет о ком-то другом.

– Вызывает нас сам Филарет, – объяснил Шеин снисходительно. – Патриарх и отец царя.

Патриарх Филарет – в миру боярин Федор Никитич Романов – приходился племянником первой жене царя Ивана Васильевича, Анастасии – первой и любимой, умевшей усмирять царский гнев и даже менять его на милость. Но после ее смерти Романовы оказались в опале, а царя, как говорили, «понесло», точно взбесившегося коня. Потом Федор Иванович Романовых вернул к власти, дабы уравновесить забравших большую силу Годуновых и Шуйских, а потом снова случилась опала, и в царствование Бориса Федоровича род Романовых просто-таки разгромили. Сам Федор Никитич вынужден был постричься в монахи и уйти в монастырь, где содержался под строжайшим надзором – теперь уже как монах Филарет.

В годы лихолетья, однако, сумел он достичь больших высот, так что иные даже шептались, что и Самозванец появился не без его участия. Впрочем, как объяснил Шеин, трудно было бы Филарету, сидя в монастыре под надзором, участвовать в столь дальних делах, договариваться с ляхами, с нашими боярами, так что скорее «названный Дмитрий» просто возвысил Филарета в пику Годунову. Возвысил столь существенно, что в итоге именно Филарет возглавил злосчастное посольство к Сигизмунду, которое должно было договориться о возведении на московский престол польского королевича Владислава. Но потом, как известно, Сигизмунд передумал, решил сесть на царский престол сам, двинул войска на Смоленск, где и простоял полтора года, сдерживаемый обороной Шеина, – об этом Матвей знал еще от отца. А вот все посольство оказалось в заложниках – и сидело в заложниках восемь лет.

Опять же, на том основании многие шептались после избрания Михаила, будто и его выбрали не без польского участия – однако избранный царь не торопился отдавать земли ляхам, а после провалившегося похода Владислава на Москву те и вовсе перестали вмешиваться в русские дела, занявшись привычным противником – шведами. Видимо, как считал Шеин, Михаил Федорович был тем, кто никого не устраивал, – и в то же время устраивал всех. Ни о подкупе, ни о вмешательстве чуждых сил речи идти не могло, ибо сам Михаил Федорович сидел под Костромой, в Ипатьевском монастыре, почти без какой-либо связи с внешним миром, и, после того как видные бояре – Пожарский, Трубецкой, Мстиславский, куда более знатные и облеченные властью – чуть не передрались между собой, Михаил Федорович внезапно показался всем вполне приемлемым царем. О чем там думали бояре – может, полагали, что заставят его плясать под свою дудку, может, просто не ждали от шестнадцатилетнего отрока никаких подвохов, – неизвестно, но Михаил Федорович был избран всенародно и восемь лет добивался возвращения из плена своего отца.

Хоромы патриарха вплотную примыкали к царским палатам, и, чтобы попасть туда, пришлось преодолеть ворота Белого города, Кремника, и последнюю – самую строгую – патриаршью стражу. После того как Шеина везде признали, их пропустили в малые покои, где патриарх принимал близких гостей.

Матвей с любопытством разглядывал покои. Выглядели они так, словно хозяин еще не до конца тут обжился, и вся обстановка точно сделана наспех.

Патриарх вошел степенным шагом, но Матвею показалось, что такое степенство дается ему с трудом и он едва сдерживает порывистость своей обычной походки, стараясь сохранить надлежащую его чину важность.

Филарет благословил гостей, поклонившихся ему и со смирением припавших к его руке, после чего Михаил Борисович представил своих спутников хозяину.

Тот внимательно рассмотрел обоих, ничего не сказал и только велел слуге подать им закуски к столу, к которому пригласил и гостей.

– Как идет переписывание книг? – спросил Шеин с должным вниманием к делам хозяина.

– Исправляем, насколько можем, ошибки старых писцов, – охотно откликнулся Филарет, – и переводчиков. Но стараемся уважать мудрость предков, всею жизнью доказавших истину слов своих. А это с тобой, стало быть, те юные боярские дети, что помогают тебе разбирать жалобы и устанавливать, кто прав, кто виноват?

– Да, Матвей Васильевич Темкин и Иван Андреевич Хилков, – представил спутников Шеин. Молодые бояре поклонились патриарху, и тот знаком позволил им сесть.

– А вот взгляни, – в свою очередь, Филарет протянул боярину небольшую книжицу на латыни, – Делагарди недавно издал свои воспоминания о наших событиях. Рассказывает, как тут у нас все на самом деле было, – в голосе Филарета звучала насмешка.

– После того как потрепали мы его под Псковом и Новгородом, веры его словам особой быть не должно, – признался Шеин, однако книгу взял.

– Более всего он, конечно, расписывает Клушинскую битву, после которой он и перешел к полякам от нас, – продолжал Филарет. – Тебя она тоже касается.

– Да, Клушинская битва мне памятна, – медленно произнес Шеин. – После нее я остался с польским войском один на один. Впрочем, времени много прошло с тех пор, и теперь я думаю, что не так уж виноват был Шуйский, как его потом обвиняли.

– Делагарди тут с тобой не согласен, – усмехнулся Филарет. – Он во всем винит Шуйских – и старшего брата, и младшего. А сам он якобы держался до последнего и сдался полякам, только когда все наше войско бежало.

– Сам я там не был, – отвечал Шеин. – Сказать, как там на самом деле было, не могу. Но из рассказов тех, кто уцелел – а вот с Григорием Волуевым, воеводой Передового полка, мне потом довелось встречаться, уже как вернулся в Москву, – так вот, по их рассказам выходит немного не так. Сам-то Волуев сидел в остроге с полутора тысячами человек. И он уцелел и сумел отступить потом из боя в полном порядке. У Делагарди было около пяти тысяч человек. Поляков шло около восьми тысяч от Смоленска. Ну и у Шуйского примерно столько же было. Я так думаю, меньше пятнадцати тысяч ко мне на выручку посылать было бестолково – у короля одного тысяч семнадцать я тогда насчитал. У меня тогда уже меньше двух тысяч оставалось, да и те по большей части ополченцы. Думаю, был расчет, что Шуйский с одной стороны, я с другой – мы бы короля разгромили и прогнали. Но тот успел подсуетиться и выпустил Жолкевского на перехват; да, как видно, еще и с Делагарди заранее договорился. И что получилось? А получилось, что вместо равной битвы вдруг у Шуйского оказалось почти вдвое меньше сил – он же только тогда понял, что Делагарди ему изменил, и как себя свеи поведут, было непонятно. Ну тут Шуйский, видно, струсил и бежал, при первых же столкновениях с внезапно появившимися поляками; но будь на его месте кто другой, тот же племянник его, Михаил, он все, что мог бы сделать в таких условиях – это с боем отвести войска. Нет, Делагарди явно пытается с себя смыть обвинение в измене, но я тут ему не верю.