– Видел я, что у Филарета вы почти и не ели ничего. Так что приглашаю на обед к себе. У меня за столом можете не стесняться.

Позже, сидя в горнице во главе стола, Михаил Борисович разглагольствовал, держа в руке чашу:

– Все дела начинаются с челобитной. Ведь и в самом деле, как еще государевы люди узнают, что в государстве творится? Своих доглядников везде не поставишь, а ежели кто какую несправедливость учинил или нужда где-то великая – к царю или царским слугам и обращаются. Царь Иван Васильевич больно суров был: при нем доносчику полагался первый кнут. Вот и перестали о неправых делах его слуг челобитные писать. Царь Федор Иванович, на мой взгляд, придерживался самого разумного подхода: челобитников он принимал, но велел расспрашивать, что да как, да кто они, да откуда. А вот царь Борис ударился в иную крайность: давал ход любым, даже подметным, письмам, не спрашивая, кто написал и правда ли там. Ну оно и понятно: в грамотах пишут о неблаговидных делах бояр, воевод, дьяков, а царь Борис с боярами вел войну и возможностью их очернить всегда пользовался. Вот, собственно, до Смуты и докатился…

– А сейчас как? – спросил Матвей.

– А сейчас так, как вы сами решите. Но пока будем делать, как царь Федор Иванович наставлял. Так что отправляйтесь да выясняйте, кто да как, да почему. И помните, о чем просил Филарет.

Путь их лежал по тем же местам, по которым десять лет назад шло на Москву Земское ополчение, только в обратную сторону: если ополченцы шли от Ярославля к Москве, то Хилков и Матвей ехали на север, через Троицкую обитель, Переяславль, Ростов – поддерживавший в лихолетье Самозванца, – Ярославль – средоточие борьбы с ним – и дальше через Волгу на Кострому.

Дорога мимо Троицкого монастыря навела Ивана на мысли о давнем разговоре с Матвеем.

– Помнишь, ты говорил, что и нам сейчас посещение Христа бы не помешало? Так вот, думаю я, что и наши с тобой заботы и дела направлены на то, чтобы подольше Второе Его пришествие не наступило. Все-таки, как ни крути, а пытаемся мы делать богоугодное дело, наставляя зарвавшихся и помогая несчастным.

Матвей покачал головой:

– Силой не переубедишь. Силой можно заставить, запугать, удержать, убить, наконец… А я хочу, чтобы те, кого мы ловим, поняли бы, в чем они не правы! И чтобы думали не так, что – вот, у него сила и он может делать что хочет, а пришли мы, у нас больше силы, за нами, ежели надо, все московское войско встанет, и мы можем творить что хотим. А думали бы, что сила ему дана не за то, что он такой умный да красивый, а и умный он, и красивый, и сила ему дана – дабы пустить все свои умения на помощь другим, тем, кому дано меньше.

– Ну ты хватил! – воскликнул Хилков. – Во-первых, любой из них тебе тут же заявит, что не обязан кормить всяких дармоедов, кто работать не может. А во‑вторых, ты не просто их наказать хочешь – ты им в душу залезть готов? Не думаю, что это по-божески. Мы указываем, что они не правы, а уж что они поймут – это их дело.

Матвей несогласно дернул бровью, но промолчал.

Переправившись у Ярославля, путники нагнали едущий в том же направлении купеческий обоз из пяти телег, занимающий все проезжее место. Справа по берегу Волги шел густой лес, слева дорогу теснили наступающие болота.

Хилков попытался было потребовать от хозяина обоза уступить дорогу, но Матвей удержал его: притомившимся коням нужен был отдых, до конца пути было уже недалеко, а купец, узнав, что ненароком загородил дорогу двум боярам, предложил им и отдых на своих возах, и снеди в дорогу.

Молодые бояре спешились, привязали коней к заднему возку, а сами забрались на телегу, на которой ехал и хозяин обоза.

– Как торг идет? – спросил Хилков больше из вежливости.

– Да какой сейчас торг! – горестно провозгласил купец. – Вот лет двадцать назад, говорят, был торг – я тогда еще мал был, с отцом ездил, и хоть он поругивал тогдашнюю власть, а нарадоваться на свои барыши не мог. Тогда к нам и с запада приезжали, и с юга, и с востока. А сейчас только по Волге путь еще держится, да и то, говорят, меж Астраханью и Казанью лихие люди безобразничают.

– Да ты не торопи, дай срок! – Хилков закинул руки за голову, растянулся на возке мечтательно. – Вот справимся с разрухой – и заживем на славу! Эх, а сколько дел-то сейчас вокруг!

– Это у вас дела, а у нас одни убытки, – печалился купец. – Да и то сказать, раньше ганзейцы, фрязины да свеи охотно наши меха брали. А сейчас кому они нужны? Одни голландцы к нам ходят, да и те с опаской. А вот был я по молодости на юге, плавали с отцом по Хвалынскому морю. Вот где люди живут! Не то что в наших лесах, – купец сердито повернулся в сторону леса, тянувшегося по правую руку.

– Да что там на юге, скалы да выжженная степь, – отмахнулся Хилков. – А у нас тут и дух здоровый, и земля богата.

– Это ты на море не был, – возразил купец.

– Вот никогда не понимал этих разговоров, – вступил в разговор Матвей, – где жить лучше. Может, там и лучше – да я-то там кем буду? Зачем я там нужен? Тут – земля, что меня взрастила, тут будут жить мои дети, и от меня зависит, какой свою землю я им передам. А поеду я туда, где и без меня хорошо – и что? Присосусь к тамошним благам, как пиявка к корове? Жизнь-то разве в этом?

– Это ты по молодости так говоришь, – возразил купец, – да потому, что боярского роду. А судьбы разные бывают. У тебя земля, да, – а вот как быть, скажем, человеку, у которого дар строить каменные храмы, а в его земле вообще такого не строят, потому как камня нет? Поехал бы в другую страну – понастроил бы храмов, радовал бы людей, а тут будет прозябать на своем клочке земли да и помрет, никому своего дара не передав.

– Подожди, – Матвей рывком сел на возу. – Не бывает так, чтобы был у человека дар строить каменные храмы, да не строить деревянные! Или вон у нас сколько крепостей стоит в местах, где никакого камня нет – а прочные, из кирпича сделанные. Вот твой человек бы съездил, поучился – да и вернулся бы и строил в своей земле так, как ей нужно. Ну нет камня – из кирпича строит. Было бы желание.

– Желания мало. Один человек всяко храм не построит. Нужно, чтобы царь, князь, боярин али монастырь ему бы такое велели построить. А коли в земле вовсе храмы не строят?

– Вот на то и нужен царь, князь да боярин, чтобы думали, что земле надо, а что нет. Может, у кого дар чужие кошели воровать – я не думаю, что коли он своего дара не проявит, земля от того много потеряет! – вступился за друга Хилков.

– Так в далекую старину было, – отмахнулся купец. – Кто был боярин в старину? Вот такой глава земли, о котором ты говоришь, тот, кто и в бой поведет, и в работе каждому место укажет.

– А что поменялось? – удивился Хилков. – Места у нас нелегкие, поодиночке никто не выживет, миром выживаем, общее хозяйство ведем. А в хозяйстве – и мельница, и кузница, и ткач, и плотник, и хлеборобы, и охотники быть должны, и каждый должен знать свое место и понимать, что ни голодным не останется, ни без защиты, и с крышей над головой. Для того и существует глава – чтобы каждому урок дать и его выполнение спросить, дабы все были сыты и обуты.

– Да, верно, – кивнул купец. – Только, повторюсь, давно так было. А потом решили бояре, что не их это дело – трудиться наравне с другими, да еще и лучшими в работе быть. Оставили себе только воинское дело. Мол, вот саблей махать – это наше, а от остального увольте. А уж дети их и вовсе хозяйство своей вотчиной считать стали: оно их кормить должно, не они о нем заботиться. Пропадали в походах государевых да в делах военных. А потом и военное дело забросили, стали выставлять военных холопов взамен себя – дворян. Сами же жили в свое удовольствие и горя не знали, да только хозяйство-то без главы не может. Кто разорялся, кто крестьян своих по миру пускал. А как недород случился – так и вовсе стали имения свои продавать, и нашлись оборотистые молодцы, что прибрали к рукам все хозяйство и стали из него соки тянуть к своей выгоде. А бывшие князья да бояре толпами в столицу стали стекаться, дела себе искать. Да меж собой козни строить. И как тут было Смуте не случиться?