Видя, что воевода собирается что-то возразить, Хилков заметил как мог небрежнее:

– Мы же, со своей стороны, обещаем, что царь не узнает ничего об иноземных купцах и о том, какие у тебя дела с ними были.

Щербатый менялся в лице, но видно было, что боярин был искусным царедворцем.

– Волю государя я выполню с большим удовольствием. Прошу от меня государю передать заверения, что изо всех сил я на службе его старался о его достоянии заботиться.

– Непременно передадим, как и то, что мастера ты намеревался ему направить.

Потап, ссутулившийся и исхудавший, с трудом вышел на свет, поддерживаемый сыном.

– Вот, это вам от воеводы, – передал им Хилков мешочек с серебром. – Взамен застежки. Думаю, ты не будешь в обиде.

– Память у меня была в ней, – пробормотал старший охотник. – Да что ж! Память со мной и останется. А ее забирайте – все одно от нее одни неприятности. Зато хоть свадьбу сыну справим честь по чести.

Они уехали, торопясь до дождей, когда дороги станут непролазными. Но на следующий день опять выглянуло солнце, заиграв на куполах собора обители, пробежав бликами по реке и осветив уходящим светом пустеющий лес.

Хилков не удержался, вытащил вновь хранимую на груди драгоценность, чтобы полюбоваться, как заиграет на вкрапленных самоцветах солнечный свет.

– Да, мастер, таких, как ты, еще поискать, – признал Иван. – Но видишь как: все сошлось удачно.

– Бывает, – признал тот. – Но это мне люди на сей раз хорошие попались. Побольше бы таких, как вы!

– Не перехваливай, – отмахнулся Иван. – Мы люди обычные, православные. Молодые просто еще.

И он, спрятав обратно за пазуху застежку от плаща, погнал коня вперед.

Хилков оказался прав: вскоре пришлось Матвею разбирать и самое обычное дело, причем, в одиночестве. Правда, потом выяснилось, что оно тоже не совсем обычное, как сперва показалось; но начиналось все очень обыденно.

Пока не начались дожди и дороги были еще проходимы, Иван отпросился у Шеина съездить к отцу в имение. Матвей тоже собрался наведаться к своим, но Михаил Борисович заявил, что обоих помощников сразу не отпустит. Потому Хилков уехал, а Матвей остался – вместе с еще троими дьяками разбирать челобитные и накладывать на них решения главы приказа.

Не сказать, что Филарет был очень доволен их минувшим делом, но и гнева тоже не выказал. Застежка вернулась царю, Иван написал пространную отписку, что да как там было, мастера приняли на царский двор, где поручили обучать молодых учеников, и как-то вскоре дело забылось, хотя Матвей чувствовал какую-то неудовлетворенность. Когда потянули дожди, Шеин позвал молодого боярина и рассказал, что Филарет все-таки по-тихому расспрашивал, что да как, и вроде бы выказал милость, но с царскими особами, да с особами, приближенными к царю, никогда не угадаешь, что они про себя думают.

Зима никак не хотела наступать, выпавший снег тут же таял, и морозы, с утра сковывавшие землю, к полудню отступали, возвращая дороги в непролазную грязь. Хилков все не ехал – видно, ждал, когда установится путь.

Матвей заскучал. Он честно ходил на службы в ближайшую церковь, и было то единственной отрадой, но даже ближняя к хоромам Хилкова церковь была полупустой. В эту пору – от Покрова до Юрьева дня – все бояре и дворяне разъезжались по своим имениям – играть свадьбы, собирать оброк и решать хозяйственные дела. Город пустел. Даже дворовая девка Шеина, что порой строила ему глазки, уехала в имение Шеина вместе с его семьей, и Матвей оказался лишен и этого развлечения.

Погода стояла не та, чтобы ходить на прогулки. С тоски Матвей почти целыми днями просиживал в приказе, помогая дьякам разбирать челобитные: какие не требовали решения Шеина, в каких надо было разбираться, а какие следовало отнести боярину на подпись. Работа с челобитными много ума не требовала: обычно их приносили сами просители, дьяки их читали, спрашивали решения Матвея – отказать или удовлетворить, Матвей решал или шел за советом к Шеину, после чего объявлял решение, вписывая его в саму челобитную. Правда, порой бумаги приносили из других приказов, а иногда доставляли с нарочными – тогда требовалось время выяснить, откуда она, кто написал, зачем, стоит ли ее вообще рассматривать или можно сразу отправить в печку. Но таких, где требовалось подумать, сейчас стало мало: и просители реже стали приходить, и нарочных никто не присылал из-за распутицы.

Дьяки при молодом боярине особо не разговаривали, больше перемигивались, норовя все время куда-нибудь сбежать и оставить Матвея одного с бумагами.

И вот, сидя так допоздна, он однажды был пойман Шеиным, вошедшим в горницу со свернутой грамотой в руке.

– Это что такое? – строго спросил он, показывая Матвею грамоту.

Тот взял, развернул, быстро пробежал глазами.

– Так тут вроде все ясно. Селяне жалуются, что с них хозяин требует недоимки за все время лихолетья, а по царскому указу они от тех долгов освобождены.

– Тебе, может, и все ясно, а мне вот нет, – Шеин подсел к столу с другой стороны. – Дело в том, что с отцом его, Алексеем Романовичем Плещеевым, мы еще на Самозванца вместе ходили. И сына я знаю, хоть и не так хорошо, как отца. Не такой он человек, чтобы лишку требовать. Он в Смоленске со мной служил, а имение их – неподалеку от владений князя Пожарского, и он был одним из первых, что Совет поддержал и к Пожарскому вступил. В общем, человек христолюбивый, правильный, и, коли на него его мужики жалуются, я бы десять раз подумал, прежде чем ход челобитной давал. Так что к тебе моя личная просьба: коли будет завтра хорошая погода, езжай до Владимира, где у Плещеевых вотчина, да к Григорию Алексеевичу загляни. И попробуй узнать, кто челобитную написал, да почему написал.

– И что делать, коли выяснится, что тут правда написана?

– Не может того быть, но коли случится такое – значит, дела у Григория Алексеевича совсем плохи. Тогда непременно мне отпиши. Не мне тебя учить, но не наломай дров!

Матвей посмотрел на темнеющее окно, на грамоту в своей руке и кивнул. В конце концов, Иван был прав: надо же было когда-нибудь начинать разбирать и обычные дела.

С утра и впрямь выглянуло солнце, осветив пустую землю и облетевшие леса. Матвей вывел коня и не спеша двинулся по Владимирскому шляху на восток, навстречу солнцу.

Хороший гонец одолевал расстояние до Владимира за один-два дня. Возок по тряской дороге ехал неторопливо – дня четыре. Матвей, пережидая частые дожди на постоялых дворах, добирался почти неделю, да под конец пути ухитрился еще и заблудиться, свернув на развилке не на ту дорогу. Вечером опять полил дождь, вымочив Матвея насквозь, – несмотря на плащ, он продрог, промок, заблудился и подъехал к имению Плещеевых с севера, глубоко впотьмах.

Само расположение боярской усадьбы подтверждало правоту Шеина. Она стояла не на отшибе – а прямо посреди деревни, служа при набеге лихих людей или пожаре укрытием для ее жителей. К усадьбе впритык выстроена была и небольшая деревянная церковь, служившая, как видно, и надворной боярской – и общинной.

Понимая, что явиться среди ночи к боярину, чьими делами он собирался заниматься, не слишком хорошо, Матвей постучал в крайний дом, попросившись на ночлег.

Открыла ему хозяйка, женщина лет тридцати с небольшим, с суровым властным лицом. Оглядев молодого боярина, спросила без особого почтения:

– Чего тебе, добрый человек?

– Да вот мне бы переночевать, – внезапно почувствовав робость, попросил Матвей. – Я заплачу´.

– Ступай, коли не побрезгуешь нашим житьем, – кивнула ему хозяйка. – Коня под навесом привяжи, авось не замерзнет.

В избе было довольно чисто, хотя и тесно. Судя по всему, глава семьи давно уж отошел к Господу, и всем заправляла вдова. По лавкам спали трое детей: младшему было лет шесть, старшему – лет десять.

– Ложись на печи, – предложила хозяйка.