Навстречу жарко пахнуло пламенем. Изящная лестница, ведущая в верхнюю светелку, уже дымилась, но огонь только начал пробираться по ней. Задержав дыхание, Матвей одним прыжком взбежал наверх и выбил дверь ударом ноги. Изнутри раздался девичий крик.

– Ты что здесь делаешь? – боярышня испуганно обернула вокруг себя одеяло, встав на кровати.

– Тебя спасаю, – отозвался Матвей как мог спокойнее.

Он глянул назад: лестница уже занялась, дым ворвался в комнату следом за ним.

– Там что – пожар? – ужаснулась Варя.

– Да.

Матвей подбежал к окну. Оно было слишком узким. Оставалось только продираться через пламя.

– Не дыши, – велел он.

Отняв у девушки одеяло, набросил его ей на голову, ноги завернул в ее платье, лежавшее у изголовья, и, бережно подхватив на руки возмущенно вырывающийся сверток, ринулся обратно.

Дым ел глаза, стоило открыть их хоть на мгновение. Почти на ощупь Матвей спускался по лестнице обратно к спасительной прорехе в стене. В лицо дышало жаром, ему казалось, волосы начали дымиться – но он успел вовремя: едва ступил в переход, ведущий из башни, за ним резко, от пола до потолка, взмыла огненная стена.

– Поберегись!

Ломавшие переход добрались до башни и теперь обрушивали крышу, чтобы ветром огонь не разносило дальше. Навстречу им изо всех щелей вылезали огненные языки. Двое слуг приняли у Матвея укутанную с головой боярышню, потом помогли выбраться самому.

Матвей спрыгнул с крыши в сугроб, наметенный в углу между переходом и башней, и кто-то тут же забросал его снегом – одежда на нем начинала дымиться. Потом он протянул руки, и ему передали завернутую боярышню.

– Жива? – отец в отчаянии подбежал навстречу Матвею.

– Судя по тому, как брыкается, – да, – сообщил сверху один из тех, кому Матвей передавал драгоценный сверток.

Сам Матвей говорить не мог – еле дышал – и только молча протянул укутанную боярышню отцу.

– Слава Богу!

Варвару Григорьевну развернули, но она набросила на плечи одеяло и торопливо ушла в целую половину дома, вернув Матвею кафтан.

– Надо проверить подвалы, – заметил появившийся рядом Феофан. – Через подвал огонь может и в другие части проникнуть.

– Пойдем проверим, – с готовностью вызвался Матвей, хотя дышал еще с трудом.

– Да сиди! – удержал его Григорий Алексеевич. – Ты нынче такое сделал, что я тебе теперь по гроб благодарен буду. А там проверяющие и без тебя найдутся, благо там опасности никакой.

– Да и я ничего особого не сделал – огня наверху еще не было, – отмахнулся Матвей.

– Зато внизу был. Ты бы тоже шел отдыхать, – и боярин покинул Матвея, ибо его присутствие настоятельно требовалось повсюду.

Сейчас, когда все было позади, Матвей обнаружил, что его трясет мелкая дрожь. Кажется, его тело начало догадываться, что с ним могло быть, оступись он на лестнице или промедли наверху.

Решив, что теперь и в самом деле справятся без него, он добрел до дома Ульяны и тут же уснул, как убитый.

Утро началось для Матвея со звука щелканья ножниц. Он открыл глаза: у стола сидела Ульяна с его кафтаном в руках.

– Ты видал, как свой кафтан прожег? – спросила она, отложив ножницы и взявшись за иголку.

– Так пожар вчера был, – отозвался Матвей, поднимаясь.

– Про то уж все знают, – усмехнулась она. – И про тебя уж боярин присылал спрашивать. Негоже тебе в гости с дырой на рукаве идти. Я тут залатала, как могла, уж не взыщи, – Ульяна протянула ему кафтан.

На Матвея повеяло материнской заботой, и потянуло куда-то в детство. Он поспешно встал, принял кафтан, тут же напялив его на себя, и молча поклонился.

– Давно боярин обо мне спрашивал? – Матвей оглядывал себя, пытаясь понять, можно ли в таком виде предстать перед хозяином и его дочерью. От кафтана отчетливо несло гарью, да и от волос тоже.

– Почти с рассветом.

– Тогда надо бы сходить, – оправдывающимся голосом сказал Матвей.

– Сходи, конечно, – Ульяна понимающе улыбнулась.

Медленно, словно из сна, вспоминались ему подробности вчерашней ночи. Сегодня он начал вдруг испытывать неловкость: ведь в самом деле, он ночью ворвался в девичью спальню и застал боярышню в одной рубашке. Правда, тогда вовсе ему было не до того, чтобы ее разглядывать, но почему-то сердце сладко замирало, когда он вспоминал, как нес ее, прижимая к груди.

Потери от пожара в самом деле оказались не так страшны. Правда, хоромы лишились своей правильности и красоты – левая башня теперь торчала уродливым обгорелым остовом с рухнувшей крышей, и между ней и теремом зиял провал, – но больше ничего пожар не затронул. Вовремя разрушив перекрытия, работники Григория Алексеевича остановили огонь, и, прогорев, пожар остановился.

– А вот и спаситель твой пришел! – приветствовал Матвея хозяин дома.

Варя смущенно опустила глаза.

В горнице сидело все семейство боярина: он сам, его жена и дочь. Мать Варвары при виде Матвея вдруг расчувствовалась, подошла к нему, поцеловала в обе щеки и, прикрыв глаза ладонью, вышла.

– Да ладно вам, – Матвей тоже смутился.

– Ну, не красней, как девица, – ободрил его Григорий Алексеевич. – На пожаре что самое страшное? Голову потерять. Я вот ее почти потерял, а ты сохранил. И свою голову сохранил, и дочке жизнь спас.

– Да она бы и сама, наверное, выбралась!

– Выбралась бы, коли б эта дура Манька ее не бросила! Ну вот разгребем первейшие дела – я ей задам!

– Что уж вы, батюшка, на нее так осерчали? – вступилась за горничную дочь. – Перепугалась она, как «Пожар!» закричали. А я даже и не проснулась – утомилась за день, ни криков не слышу, ни грохота. Только когда Матвей Васильевич дверь мою ломать начал – тут пробудилась, а не соображу ничего.

Она вновь замолчала, мельком глянув на Матвея, и опустила глаза.

– Много потеряли? – спросил Матвей, пытаясь увести разговор от себя. – Варвара Григорьевна, наверное, всех нарядов своих лишилась.

– Да нет, ты знаешь, не так все страшно оказалось. Приданое дочери в главном подвале хранится. А в той башне обычно только Феофан свои вещи держал, вот он-то всего лишился.

– Феофан? – Матвей вдруг ощутил пробуждающийся охотничий пыл.

– Да, управляющий наш. Он с нами и живет, копит себе на старость – что-то в сундуки да в подвалы и припрятывает. Я не проверяю, его дело. Но теперь придется ему по новой копить.

В голове Матвея все запуталось окончательно. Он-то думал, что Феофан был главным злодеем, – а выходило, что, напротив, кто-то против него все и учинил?

– Скажи, а ты Феофана давно знаешь?

– Да с самого его рождения. Еще отец его у моего отца управляющим служил, а потом Феофан его заменил.

– И как он служит?

– Да приворовывает, наверно, как все они, но в меру, ни меня, ни селян не обирает. Дотошный, дело свое хорошо знает, считает и с дробями, и в уме – так, что диву даешься. Нравом, конечно, не ангел – слуги на него частенько жалуются, что, мол, силу большую забрал, порой больше меня с них спрашивает и ведет себя иной раз чисто как царь, – но кто из нас без греха? А что тебе до него?

– Да вот странно, что именно его подвал загорелся. Не хранил ли он там чего горючего? – вывернулся Матвей не очень убедительно, но как придумалось.

– Теперь уж того не проверишь, – отмахнулся боярин.

В горницу вошел Василий Иванович.

– Прости, брат, что утруждаю тебя своими заботами, когда у тебя своих хватает, – гость мимоходом раскланялся с Матвеем и снова повернулся к хозяину. – Да только не думал я, что задержусь. Не знаешь ли, когда дорогу расчистят? А то мои дела ждать не могут.

– Ежели хочешь, – Григорий Алексеевич размышлял вслух, – дам я тебе двух охотников, они на лыжах перед тобой побегут. А тебе отдам свои сани. Может, оно и дольше, но тебе недалеко ехать, доберетесь.

– Буду весьма благодарен, – поклонился Василий Иванович и, мельком взглянув еще раз на Матвея, вышел.