– Сейчас воину умение копать нужно не меньше, чем умение стрелять!

– Да ладно! – не поверил Никита.

– А ты как думал? В минувшее лихолетье наш славный воевода Михаил Скопин-Шуйский с помощью острожков, что строили его ратники, очистил всю землю нашу от лихих людей!

– Чего ж это я тогда о таком не слышал? – уперев руки в боки, с вызовом спросил мальчишка. – Нам про всех отличившихся наш батюшка в церкви рассказывал, за кого молиться, кто спас землю Русскую, а про него не говорил!

– Так отравили его завистники, – объяснил Матвей. – И опять все по новой пошло…

Матвею и самому было обидно, что молодой умелый воевода, на месте которого он частенько представлял себя, погиб во цвете лет – и не в бою, а на пиру, непонятно от чего…

Мальчишки, то ли убежденные его словами, то ли просто захваченные новой идеей, убежали на другой конец двора строить снежную крепость, а Матвей вышел наконец на улицу.

С островерхих крыш с шумом падали снежные шапки, скользя по крутым скатам. Лишь кое-где в изгибах, в стыках, на коньках еще лежали небольшие белые комья, искрясь под лучами клонящегося к закату солнца. Повсюду на улицах люди махали лопатами, поднимая снежную пыль, торопясь откопать выход из дома до темноты.

В середине села белым дворцом высилась усадьба Плещеевых. Заиндевевшая, местами засыпанная снегом, она вздымалась к небу тремя башнями, переливаясь, как самоцветы. Чуть в стороне от нее деревянная церковь, казавшаяся накануне серой и темной, посветлела и теперь выглядела прямо как место обитания Бога.

От созерцания красот Матвея отвлекла остановившаяся перед ним девица, которую он давеча видел подле боярышни, – видимо, ее горничная. Девица глубоко поклонилась, но видно было, что больше ей хочется хохотать, чем кланяться.

– Боярышня кланяться велела и просила узнать, не нужно ли боярину еще чего, – сказала заученным голосом.

Она растягивала слова, и «боярышня» у нее звучала как-то вроде «барышни». В глазах девицы бегали искорки веселья.

– Да нет, благодарствую, – Матвей попытался скрыть от самого себя, что внимание молодой боярышни было приятно.

– Конь твой, боярин, на нашей конюшне стоит, по распоряжению боярышни, – продолжала та докладывать.

– А я думал, это Григорий Алексеевич распорядился, – удивился Матвей.

Горничная кивнула покровительственно:

– Да, поутру хозяин обмолвился, что, мол, гость хотел коня своего к нам поставить, а Варвара Григорьевна тут же и велела привести.

– Ну, передавай и от меня поклон Варваре Григорьевне, – Матвей изобразил поклон, отпуская горничную, и та, скрипя валенками по снегу, поспешила обратно.

Глядя ей вслед, Матвей размышлял, чем обязан такому вниманию. Конечно, хотелось думать, что это он так приглянулся боярышне, но, памятуя заветы Хилкова, Матвей попытался найти в этом какой-нибудь тайный умысел.

Умысел не находился. Матвей попытался притянуть сюда челобитную, из-за которой он и приехал, но получалась совсем ерунда. Не могла же Варвара Григорьевна жаловаться на собственного отца, что тот обирает своих людей? Это надо быть полной дурой – а чтобы написать челобитную, нужно по крайней мере уметь писать, на что полные дуры не способны.

Придя к таким умозаключениям, Матвей повеселел, поскольку, видимо, единственное объяснение внимания со стороны боярышни могло быть то, что он ей глянулся. Слепив снежок и запустив им в конек крыши дома напротив, Матвей широкими шагами обежал вокруг забора, утаптывая снег, и, неизвестно чему улыбаясь, вернулся на двор.

Двое старших парней тут чуть не утопили в снегу младшего брата, за что получили взбучку от матери, и теперь, не глядя друг на друга, сгребали со двора весь снег, собирая его в кучи у внутренней стороны забора.

– Веселей, братцы! – напутствовал их Матвей.

Отобрав у среднего лопату, он проделал еще одну тропинку от крыльца до ворот и остановился посреди двора, удовлетворенно созерцая содеянное.

– Обедать иди! – позвала хозяйка. – Не отбирай работу у этих лодырей!

– Снега тут на всех хватит! – ответил Матвей, но от обеда не отказался.

Сидя за столом, с удовольствием уплетал щи из котелка, оставшиеся после трех голодных ртов.

– Что довольный такой? – спросила хозяйка.

– Да вот… Снег выпал. Зима началась, – отозвался Матвей. – А тебя как зовут? А то ведь второй день живу – а имени хозяйки не знаю.

– Ульяной, – несколько смущенно призналась та, почему-то начав поправлять воротник.

– Придется мне, Ульяна, задержаться тут у вас, а то сейчас все дороги замело – не проехать, не пройти! – заявил Матвей, но в голосе его не слышалось большой печали по этому поводу.

– Да живи сколько хочешь, – пожала та плечами.

С одной стороны, теперь, когда конь Матвея жил на боярской конюшне, у него появился законный повод его проведать – то есть побывать в гостях еще раз.

Но с другой – почему-то вдруг Матвей ощутил внезапную робость. И было это связано даже не с хозяином, а скорее с его дочкой.

Самое обычное дело – сходить проведать своего коня – вдруг представилось ему невозможным: вдруг хозяева подумают, что он им не доверяет? Но с другой стороны, не пойти – вдруг подумают, что он такой неблагодарный? Даже спасибо не скажет. А пойти – вдруг подумают, что напрашивается в гости? Еще вчера его подобные сомнения не одолевали.

Промаявшись до темноты, он нашел себе оправдание тем, что сейчас все заняты – снегопад доставил немало хлопот, – и лучше он сходит утром.

Однако ж, проспав до полудня, он вечером долго не мог уснуть. Маялся на лавке, выходил на морозный воздух, смотрел на иссиня-черное небо, ставшее после недавней пурги поразительно чистым. Звезды усыпали небосвод. Над крышей боярской усадьбы повис перевернутый небесный Ковш, зацепившись ручкой за острый конек. А чуть ниже крупные звезды смешивались с мелкими искрами, летевшими к небу.

Сперва Матвей удивился: кто и зачем будет жечь костер ночью, да еще на снегу? А потом, почти непроизвольно, уже кинувшись в сторону искр, закричал:

– Пожар! – даже не успев осознать, что происходит.

Пожар – страшнейшее бедствие для деревянных хором; а уж остаться без крова перед зимой – и вовсе смерти подобно…

И, крикнув, припустил прыжками в сторону разгорающегося пламени.

Спящие хоромы тоже просыпались.

Дымило и искрило из левой башенки.

Толпа полуодетых домашних суетились на дворе.

– Давай на крышу! – распоряжался Григорий Алексеевич, выскочивший в одной рубашке и накинутом поверх тулупе. – Снегом, снегом искры засыпайте! Коней выводите! Тащите снег от забора! Разбирай сени, пусть горит, лишь бы дальше не пошло! Варя! Варвара где?

– Так спать пошла, – сонным голосом отозвалась жена.

– К себе? Это же ее светелка! – Григорий Алексеевич застыл в ужасе.

Возле дверей появилась горничная Варвары.

– Ты почему здесь? Где твоя хозяйка? – накинулся на нее отец.

– А ее разве нет? – искренне удивилась она. – Я думала, она прежде меня выбежала!

На крыше уже разваливали крытый переход из башенки в терем. Огонь бежал откуда-то снизу, из клетей – тех, что должны были по замыслу хранить добро от огня.

– Поберегись! – вниз полетело бревно.

Из обнажившегося проема повалил дым и блеснуло пламя.

– Там дочь моя! – в ужасе глядя на пламенеющие окна верхней светелки, застыл боярин.

– Да, может, тут где-то, выбежала? – попыталась утешить его горничная, но под страшным взглядом боярина исчезла в темноте.

Сквозь открытую дверь башенки жадно полезло пламя. Выход для того, кто еще мог находиться внутри, был отрезан. Но там, где работники разобрали крышу перехода, дымило, но полыхало меньше.

Матвей неожиданно понял, что делать. На бегу он кинулся в сугроб около изгороди, пригоршнями набрасывая снег на голову и на плечи. Вывалявшись в снегу с ног до головы, прикрыл руками лицо и, вскарабкавшись на крышу, кинулся внутрь горящего проема.

– Куда? – попытался удержать его один из ломавших переход.