– И все-таки не верится мне, – упрямо возразил Матвей. – Ты, конечно, поболее моего в этом понимаешь, но я все-таки не верю в подобное злодейство.

– Когда поверишь – поздно будет, – пожал плечами Хилков.

– Так ты не хочешь идти?

– Как же это не идти? Вот завтра с ним один на один в лесу окажемся – там его и разговорим.

По осени лес обладает особой прелестью – печальной, молчаливой, – какую начинаешь понимать лишь с годами. В молодости осень кажется временем тоскливым, и даже пронзительные цвета ее вызывают грусть сожаления об уходящем.

Особенную печаль вызывают те дни, когда лес пронизан солнечным светом. Даже солнце по осени светит, словно прощаясь; не зря предки наши считали, что каждый год солнце умирает – и рождается вновь. Звуки в пустом лесу разносятся далеко и громко: и журчание ручья, и шелест шагов по опадающим листьям слышится точно из-за ближайшего дерева.

Никита Потапов, Иван Хилков и Матвей вышли на рассвете, когда не золотой, а какой-то песчаный, обволакивающий свет солнца упал на лесную тропу. За плечами у всех троих висели тулы с луками и стрелами – Никита наказал ружей не брать, «а то от них шуму много, всех зверей распугаем». Шли гуськом, друг за другом, и поначалу молчали. Только когда угас шум далекого города, и даже звон колоколов монастыря перестал нарушать лесную тишину, Хилков остановился и положил руку на плечо идущего впереди Никиты.

– Ну а теперь рассказывай, что там у вас с отцом произошло, – потребовал Хилков.

– Да вам-то что за дело? – возмутился Никита, сбрасывая руку с плеча. – Я же сказал – это никого не касается.

– Нам что за дело? – Иван кивнул Матвею, и тот вытащил из-за пазухи грамоту. – Я так понимаю, это ведь ты написал?

Охотник взглянул на челобитную и кивнул:

– Да. И там все правда сказана. Вы, значит, разбираться по поводу нее прибыли? Вот уж не думал, что дождусь…

– Ты ведь обвиняешь своего воеводу в грехах весьма тяжких. И в самоуправстве, и чуть ли не в прямом грабеже!

– Это еще что. Не все я в грамоте написал. За ним и еще немало грехов числится.

– Например?

Никита поглядел на одного, на другого.

– Ну нет, я вам о том, чего сам точно не видел, говорить не буду. Вы в моем деле разберитесь, а уж прочие дела сами выясняйте.

– Ладно, разберемся. Так что стряслось меж тобой и отцом?

– Ничего не стряслось. Это Тарасов, зараза, про меня слухи распускает.

– С чего бы это он? – удивился Матвей.

– Кто его знает? Может, с отцом чего не поделили. Отец ведь меня с детства по всем дорожкам водил, всем навыкам охотника учил. Старый да хворый стал в последнее время, он больше на рынке стоял, а я вместо него по лесам теперь ходил; ну и он иногда со мной. А я тут жениться собрался…

– Стало быть, без девицы не обошлось, – удовлетворенно заметил Хилков.

– Да она-то тут ни при чем, – махнул рукой Никита. – Просто отец решил пойти сватать невесту, как полагается, – мать-то моя давно уж померла, вдвоем мы живем, – ну и принарядился, и вытащил застежку эту злосчастную, и нацепил на себя. Тут его воевода и увидел. В итоге мне уж не до сватовства стало…

– Застежка, значит, у воеводы хранится? – уточнил Иван.

– Наверное. Если не продал еще кому…

– А мог?

– Кто ж его знает… – Никита помолчал, раздумывая, говорить или нет дальше, ведь только что вроде бы обещал о прочих грехах воеводы умолчать.

– Давай рассказывай, – Хилков обогнал Никиту на тропе и решительно остановился.

– Дальше, стало быть, не пойдем? – Тот поглядел на одного, на другого боярина и опустился на поваленное дерево. – Ну, можем и тут посидеть. Тут хоть точно не подслушают.

Пока охотник собирался с мыслями, Хилков и Матвей уселись рядом с ним, на одном бревне, чтобы он не надумал удрать.

Наконец тот заговорил – нехотя, сбивчиво:

– В общем, воевода наш давно привечал немецких купцов. Они как-то после разорения обходили наши края стороной, но он и через наших купцов их заманивал, и сам людей посылал. В общем, стали те к нам ездить.

– Немецких? – вновь уточнил Иван.

– Ну не знаю, из каких именно краев, но точно не наши. И вот он им уж какие только льготы не давал – и без пошлин торговать, и вывозить все, что захотят… И я так понимаю, что не задаром он это делал – казне ведь убыток, а воеводе, видать, прибыль.

– Купцы ему платили? – догадался Матвей.

– Опять же, потому и не хотел говорить: я за руку не ловил, наговаривать бы не стал, да уж больно странно все это. И те у нас меха просто на корню все скупали. Да ведь и цена хорошая – правильно, им с царскими людьми делиться не надо, а один воевода много не возьмет. Так что, я думаю, тут дело нечисто. И вот многие из наших купцов к воеводе с жалобами ходили, да правды не добились.

– Да, я бы, конечно, подумал, что он так старую порушенную торговлю восстанавливает, – согласился Иван, вспоминая рассказы Тарасова, – ежели бы было то не в обход казны. Потому как, коли купец иноземный в казну не платит, радости в том, что он иноземный, для царя никакой нет…

– Ну а при чем тут застежка ваша? – напомнил Хилков.

– Да из наших-то вряд ли бы сыскался тот, кто мог бы ее купить – дороговато. А из иноземцев кто и найдется, коли не сам, так вскладчину, чтобы у себя там перепродать и барыши получить.

– Обидно будет, коли такое случится, – повернулся Матвей к другу. – Нас ведь патриарх просил ее, ежели правда окажется та, выкупить да царю отнести. А коли она ушла за границу – мы ее не сыщем…

– Выкупить ее? У воеводы? – чуть ли не с обидой сказал охотник.

– Почему у воеводы? – удивился Хилков. – У вас – коли вы правда ее законные владельцы.

Никита помолчал, собираясь с мыслями.

– Отец рассказывал, что он когда-то помог одному юному боярину с матерью добраться до монастыря, – наконец заговорил он. – А когда услышал, что на царство выбрали Михаила Романова, вдруг стал говорить, что ему-то он тогда и помог. Я не знаю, правда это или нет, но, чтобы грамоте своей веса придать, попросил Игната – подьячего нашего – это приписать.

– Судя по всему, правда, – заметил Матвей. – По крайней мере, насколько мы знаем…

– Но точно поймем, только когда застежку эту добудем, – остановил его Хилков.

Никита оживился, подался вперед, наклонившись почти к самому лицу Хилкова:

– Так надо пойти да попросить воеводу, чтобы он вам отдал! Коли вы правда из царских людей – неужто он посмеет против царя пойти?

– Вот тут-то и загвоздка, – остановил его порыв Иван. – Строго-настрого нам запретили рассказывать кому-либо, что мы от царя, и вообще его имя тут упоминать. Так что на твою честность мы надеемся, а вот более никому рассказывать не можем.

– Ну и задачка у вас… – покачал головой охотник. – И что делать будете?

– Пока не знаем, – друзья переглянулись. – Задача у нас – восстановить справедливость, стало быть, коли застежка ваша – вам ее и вернуть, а воеводу за самоуправство наказать. Ну а родителя твоего из застенков вытащить, – продолжал Иван.

Их мирные посиделки внезапно были прерваны шумом и треском от множества ног, ломающих сухие ветки.

Никита вскочил, высматривая, кто может идти по лесу столь громко, и тут же раздался окрик издалека:

– Вон они!

Хилков подхватил лук и саблю, которые прислонил к дереву, садясь на бревно, и тоже поднялся, и тут же со стороны идущих раздался выстрел – предупреждающий, направленный много выше голов.

– Кажется, мы влипли, – признал Иван, побледнев. – А попадаться нам никак нельзя!

– Не боись, – ободряюще произнес Никита. – Давай за мной. Я тут все тропы знаю.

– Да кто там идет? – Матвей тоже наконец поднялся, но за кустами и деревьями не мог ничего рассмотреть, лишь изредка мелькали то красный рукав, то зеленая шапка где-то в отдалении.

– Люди воеводы, не иначе, – предположил Никита. – За мной!

И бегом устремился с небольшого бугорка, на котором они сидели, вниз, в лощину.