Хилков, однако, придерживался иного мнения. Улучив время, когда настоятель замолчал, занятый пережевыванием, он со всем возможным почтением спросил:

– Прости, отче, но тебе, случаем, не воевода про нас поведал?

– Василий Петрович? Я так и подумал, что вы к нему пробираетесь. Нет, он к нам нынче еще не присылал. А вы, я так понимаю, и от него свое прибытие втайне хотите сохранить? Так на меня тут можете положиться, да и на всю братию мою. Пусть Василий Петрович спокойно спит, – настоятель заговорщицки подмигнул молодым боярам. – И вы уж перебирайтесь из вашего клоповника к нам сюда, мы вам выделим кельи, что для богатых гостей держим. Хотите – можем хоть ту, где нынешний государь как-то почивать изволил?

– За честь спасибо, но нас и наш клоповник вполне устраивает, – поклонился Иван. – Ты не сомневайся, отче, мы в обиде не будем. Нам просто надо будет на ночь глядя уйти и среди ночи, возможно, вернуться – так не хотелось бы вас тревожить, от всенощной отвлекать.

– Ну как знаете. Увидите Василия Петровича – поклон ему от меня передавайте!

– Непременно, – заверил Хилков.

Наконец они распрощались с настоятелем и вышли на монастырский двор.

– Ты хоть что-нибудь понимаешь? – спросил Иван.

– Думаю, да, – кивнул Матвей. – У них самих рыльце в пушку, вот и боятся, что мы или воеводе, или в Москву о том донесем.

– Ну их дела с воеводой нас не касаются нынче. Хотя как знать?.. Но каков, а – опять у него царь Иван во всем виноват!

– Может быть, не так уж он неправ? Царь Иван и впрямь больно много сломать всего решил. Не всегда стоит ломать то, что дедами и прадедами построено, лучше жить по заветам дедов и прадедов.

– Так ведь деды и прадеды заветы свои не с небес получили! – возразил Хилков. – Много чего они пробовали, и ошибались, и страдали, – и опыт свой передавали детям и внукам. Но всего и они знать не могли, ибо тоже люди, а не всеведающий Господь. А потому иногда и их заветы не помогут. Приходится своим умом доходить, на своих плечах выносить да своим лбом прошибать.

– Наверное, коли добиваешься блага своей земле, порой и силу приходится применить, – согласился Матвей. – Но коли все время приходится ее применять – стало быть, явно делаешь что-то не благое. Когда дела твои на благо, достаточно наказать одного-двух несогласных, и остальные притихнут, а большинство тебя поддержат. Но если несогласные только множатся, если все больше готовы умереть, чем уступить, – стоит задуматься, верно ли ты понимаешь благо своей земли. И коли на каждом шагу приходится одолевать несогласных – может, не надо лбом прошибать, а просто повернуть и пойти в иную сторону?

Они подошли к монастырской поварне, куда добытчики как раз привезли дичь с охоты. И Хилков, судя по его действиям, как будто и впрямь решил что-то собственным лбом прошибить.

– Ловчий, – вдруг прошептал он, стукнув себя по лбу со всего размаху ладонью.

– Что? – не понял Матвей.

Иван повернулся к нему:

– Ловчий! Меховщик. Пушной промышленник. Помнишь, ты говорил, что челобитная от кого-то, кто сам неграмотный, но при этом не простой селянин? Так вот, охотники за пушниной – они же ходят куда пожелают, к хозяйству не привязаны, а при этом роду незнатного, богатства небольшого – потому грамоте могут быть и не обучены.

– Боюсь, нам это мало поможет: в Костроме пушной промысел один из самых частых, – покачал головой Матвей.

– Все равно. Смотри, в грамоте сказано, что пишет сын человека, которого воевода посадил под замок. Думаю, ежели прогуляться по пушным рядам да спросить, кого не так давно воевода схватил, – мы кое-что выясним.

– А мне, как всегда, расплачиваться за меха и делать вид, что я боярский сынок, новую шубу себе присматривающий? – возмутился Матвей.

Хилков усмехнулся в ответ, но промолчал.

В город решили отправиться, пока светло. Торг там, верно, уже подходил к концу, но людей, расходящихся с него, они еще могли бы застать. Медлить было опасно – раз настоятель проведал про них, то и воеводе кто-нибудь мог донести.

Они добрались до торговой площади, расположенной над берегом Волги, к которому прямо от рядов шли мостки и переходы для сошедших с насадов и ладей и для катящихся к берегу телег, когда уже смеркалось. Народ расходился, но в меховых рядах еще стоял одинокий молодой промышленник, отчаянно пытаясь продать товар.

– Что, не идет торговля? – участливо спросил Хилков у парня.

– Да вот… – тот развернул мешок с беличьими шкурками.

– Сколько хочешь?

– Рубль новгородский.

– Что-то дорого ты решил взять, – покачал головой Хилков. – Понятно, почему торговля не идет!

– Так ведь воевода наш за торговое место берет втридорога! – пожаловался парень. – Да и не охотничья нынче пора.

– Да мне не столько меха нужны, сколько тоже бы промыслом вашим овладеть, – внезапно попросил Хилков. – Найти бы, кто тропы в лесу показал, кто повадки зверей объяснил, кого в какое время бьют, как шкуру снимать, как подготовить…

– Ну что же, могу и я вам показать, – с готовностью предложил парень. – Хоть завтра поутру!

– Не ходили бы вы с ним, – появился рядом с молодыми боярами их давешний знакомый Василий Тарасов – купец, с которым поутру вместе ехали в город. – Он, говорят, родного отца в острог из-за девки упек, донос на него написал!

– Да что ты врешь! – взорвался парень. – Это воевода, зараза, на отца поклеп возвел! А все было не так!

– А как было? – с излишним любопытством спросил Хилков.

Парень смутился.

– Да не важно. Вам-то что за дело? Пойдете завтра или нет? – спросил уже со злобой – то ли на них, то ли на купца.

– Не ходите, – вновь сказал тот. – Не советую.

– Спасибо за совет, да мы сами как-нибудь решим, – отозвался Хилков. – Поутру жди! – бросил он парню. – О цене договоримся. Хочешь рубль новгородский – будет тебе рубль. Как тебя звать-то?

– Никитой, сыном Потапа.

Матвей вздрогнул. Это было то имя, которым подписана была челобитная, хранившаяся у него за пазухой.

Стараясь не выдать волнения, они направились в обратный путь.

– Похоже, мы нашли того, кого искали! – обрадованно говорил Хилков.

Матвей пытался его осадить:

– Погоди, еще ничего не ясно! Это ведь только наше предположение, что тот, кого мы разыскиваем, – из ловчих!

– А ты считаешь, много в Костроме Никит, сыновей Потапа, у которых отцы в остроге сидят?

– Согласен, твоя догадка явно оказалась верной, – признал Матвей. – Но с чего бы купец сказал, будто это он сам на своего отца донос написал?

– Ну, тут-то тоже все понятно! – Хилков ощутил вдохновение. – Думаю, дело было так. Парень жениться решил. Отец воспротивился. Парень у него стащил застежку для плаща, думая ее продать, ведь жить молодым на что-то надо, – а дабы отец палки в колеса не вставлял, на него и наговорил воеводе. И теперь отец в остроге, молодые при деньгах и на свободе, живи и радуйся!

– Но ведь не может быть, чтобы сын на отца умышлял! – воскликнул Матвей в отчаянии.

– Напрасно ты так думаешь, – похлопал его по плечу снисходительно Хилков. – Как правило, среди близких прежде всего и следует искать злодея. Не просто так учат нас, чтобы почитали и любили родителей. Ибо почему-то об этом прежде всего и забывают. Ибо проще всего взять – у батюшки родного. Он ведь что, он только батогами выдерет, если узнает, а казнить ведь не будет и не пойдет же жаловаться князю на сына собственного! А у родителей – всегда знаешь, где что лежит, где что взять. У кого проще всего взять? У родителей. Если не дают по-хорошему – значит, надо стащить. И ладно, коли на том дело закончится. Наш-то вон, может, просто его в острог засадил, а иной может решить, что, мол, зажился родитель да не дает вступить в наследство – может, помочь батюшке, укоротить его срок ожидания встречи с Богом? Да тут ведь не только в любви дело. Потом, может, каяться будет, волосы на себе рвать… И это еще случай легкий. А иной затаится и будет себя уверять, что так, мол, и надо, старикам пора уходить, молодым пора погулять, все, мол, он правильно сделал, и будет прилюдно слезы лить да умолять нас найти погубителя его кровного батюшки, а втайне думать, как бы половчее продать половину добра да погулять всласть. И из-за девицы такое то и дело случается. Скажем, не дает родитель благословения. А нет родителя – и благословение не нужно. Бывает, еще и сама девица такого подбивает. Много их разных бывает, ох много! – произнес Хилков с таким чувством, точно сам не раз нарывался на корыстных девиц, готовых ради своего блага извести родителя жениха.