– Знатная работа, – мастер поднял стекло на гостей, и они увидели в нем удивительно увеличенный, бесовский темный глаз. – Сейчас так не делают. Ежели не изменяет мне память, сработал сей крестик Юрок Старый из Новгорода, тот, что еще копейки новгородские делал. Дед мой у него учился. Вот, взгляните, как ушко закреплено – и тонкое, и надежное! – Он протянул стекло гостям, чтобы те сами убедились, но они предпочли поверить на слово. – Ну что же, – он взглянул на шею молодого боярина, где предстояло висеть кресту, – цепь будет в пол-аршина – стало быть, возьму с вас за нее восемь рублей. Через неделю приходите.

– А ты, я вижу, один тут живешь? – спросил Иван, оглядывая жилище мастера, не столько из любопытства, сколько чтобы подольше тут задержаться.

– Да, не нажил я ни детей, ни супруги – все работа проклятая забрала, – пожаловался тот.

– Я слыхал, ты раньше и на царей работал? – предположил Иван.

Прокоп пожал плечами:

– Доводилось. Хотя вот прежний мой хозяин, Борис Федорович, как царем стал – так меня в дальний монастырь отправил, и более я ему стал не надобен.

– Что так?

– Да тут вот какое дело приключилось… – Видно было, что старому человеку хотелось поговорить, и он обрадовался, найдя благодарных слушателей. – Давно уж, лет двадцать назад, приходил ко мне боярин, который, по слухам, потом стал митрополитом.

– Патриархом? – уточнил Иван.

– Как? Ну, может, и так. Патриарх-то вроде как раньше праотцов называли, типа патриарх Ной или патриарх Адам – это нам священник в церкви говорил. А теперь, может, и в церкви главного так называют. Но, в общем, этот боярин у меня заказал пряжку для пояса, застежку для плаща и перстень-печатку. Пряжку и застежку он потом сыну своему подарил, а печатку себе оставил. И потом, когда я, стало быть, на Бориса Федоровича работать начал, новый мой хозяин все просил меня, чтобы я ему такие же вещи сделал. Но оно знаете как бывает? Тогда молод я был еще, душа пела, все хотелось нового попробовать, сотворить что-то такое, небывалое… Душу я в тот раз в свои творения вложил, да так, что самому любо-дорого посмотреть было. Есть вещи, которые можно совершить только один раз, на второй просто сил не остается. И сколько я ни пытался сотворить что-то подобное – а не выходило у меня. А Борис Федорович решил, что это я ему нарочно не желаю делать, дабы старому хозяину угодить. Вот и сослал он меня сюда – век коротать…

– Да, царям угодить нелегко, – задумчиво кивнул Хилков. – Ну что ж, не будем мешать тебе в твоей работе! – он незаметно подмигнул Матвею, и они собрались уходить.

– Пожалуй, куплю я у него эту цепочку, – произнес тот, когда они вышли. – Жалко человека. Живет один, старый, никому не нужный, и даже хозяева прежние его бросили. Надо Михаилу Борисовичу написать, пусть с патриархом поговорит, да тот к себе его возьмет.

– Одно дело мы сделали: концы сошлись, – заметил Иван, отвечая больше своим мыслям, чем Матвею. – Мастер, что делал застежку для сына Филарета, – Иван как-то остерегался называть его царем, – и впрямь живет тут. Теперь надо добыть ту застежку?

– Или найти того человека, что о ней пишет. – Матвей вытащил грамоту, развернул, вновь стал читать. – Да нет, конечно, по имени мы его не сыщем.

– На что же он рассчитывал, когда челобитную подавал? – удивился Хилков.

– Так ведь ежели бы мы напрямую действовали, от царя, то воевода-то бы всяко нам его указал, – пояснил Матвей. – А зайди мы сейчас к любому писарю в местном приказе – придется объяснять, кто мы да откуда прибыли.

– Все едино нам в город идти, – покачал головой его спутник.

Совсем неожиданно они наткнулись на настоятеля, идущего прямо им навстречу в сопровождении ключника, звонаря и еще нескольких братьев не последнего чина.

– Довели мне, что у нас на подворье объявились бояре из Москвы, а что ж вы ко мне не зашли? – спросил настоятель голосом, как показалось Матвею, излишне сладким.

– Да мы проездом, – Хилков переглянулся с Матвеем, недоуменно пожавшим плечами: они никому не говорили, что из Москвы. – И ненадолго.

– Пожалуйте к трапезе!

– Не очень-то мы к монастырской еде приучены, – вновь попытался уклониться от этой чести Иван, но настоятель явно был непреклонен.

– Для вас я прикажу накрыть у себя в келье.

Иван махнул рукой, сдаваясь.

Чувствовали они себя за трапезой у настоятеля несколько неуютно. Хилков все пытался вычислить, кто ж донес настоятелю, что они из Москвы. Матвей вообще не отличался разговорчивостью. Зато настоятель болтал за троих.

– Вы уж не взыщите за скромность трапезы, – хозяин явно скромничал, накладывая себе на блюдо нарезанную осетрину и дичину. – Мы гостей не ждали!

– Да мы и не напрашивались. – Хилков хоть и был воспитан в уважении к священному сану, явно начинал сердиться от непрошеной опеки.

– Ну, гости из Москвы для нас всегда в радость. Нечасто московские бояре сюда заезжают.

– Но зато какие! – попытался поддержать беседу Хилков.

– Вы про государя нынешнего? Да, верно, в лихолетье и он от разбойников в нашей обители прятался. А куда деваться? Всюду разорение, юному отроку и покоя более найти негде.

– Но он вашу доброту помнит, – начал было Хилков и осекся, заметив, как изменился в лице настоятель.

Как видно, не очень по-доброму тут тогда отнеслись к еще незнатному сыну опального боярина, и мысль, что царь не забыл о том, была настоятелю не в радость.

– Времена были лихие, – попытался замять разговор настоятель. – Тогда ведь всякий боярин мнил себя царем. Кто сильнее – тот и царь. Забывал народ слово Божие, чуть вся земля не пропала. Добро еще родовитое, старое боярство! А то ведь во времена царя Ивана Васильевича повылезало множество мелких людишек, что стали себя мнить равными высшим боярам. А царь таких поощрял, приближал и землей наделял – частенько за счет этих самых бояр. Думал, они ему опорой от старых бояр будут. Вот уж такие в лихолетье разгулялись!

– Ты, стало быть, полагаешь, что в Смуте Иван Васильевич виноват? – нахмурился Хилков.

– Ну не он один, конечно. Однако ж именно его трудами поделилось наше государство на два: из старой, родовитой знати, на которых земля держалась испокон веков – земство, – и с молодой, новоиспеченной, выскочек возле престола – опричнину. И начала опричнина старое боярство грабить, как завоеванную страну. Потом-то опричнину разогнали, старое боярство вернули – да только не те уже бояре стали. Присмирели, слова поперек царю боялись сказать. А с новой знатью не ладили. И пока жив был царь Федор Иванович, он ухитрялся удерживать и тех, и других; а уж как он помер, так все старые обиды вновь и повылезали.

– Да еще и голод, – вставил Матвей.

– Так ведь и голод не на пустом месте возник. Да, недород был – а когда его не было? Раз в десять лет – пожалуйста; кто победнее – лебеду да крапиву ест до нового урожая.

– Ну, говорят, тогда неслыханный был…

– Недород-то был не сильнее того, что старики помнили за полвека до этого. А вот запасов не осталось. Ибо ни к чему делать запасы, коли опричники явятся да выгребут все подчистую… Вот и выходит, что когда земля живет обычным укладом и всякому почет по его роду и заслугам, то и беды легче переносятся. А коли начинают вылазить всякие проходимцы да за счет угодливости царю власти добиваются – тут всем плохо приходится. И им же потом, прежде всего! Их-то в любую замятню первыми бьют. Да не думают они на долгий срок вперед. Им бы сейчас пузо набить. Может, в детстве голодали, торопятся теперь впрок наесться? Не знаю. Но чтобы властителем земли быть, надо иметь уважение и к себе, и к народу своему, и к земле своей. А не только к начальству своему. А паче всего пред Господом свое место помнить.

Матвей начал что-то понимать, вспомнив историю монастыря. Ежели Троицкая обитель вначале держалась Шуйского, а потом поддержала ополчение, то Ипатьевский монастырь до последнего стоял за самозванца, и уже после освобождения Москвы его брали местные оружные люди чуть ли не приступом. А потому, надо полагать, и сейчас тут бродили не всегда законные настроения, и всякая проверка из Москвы могла быть очень некстати.