Воевода попытался придать своему замечанию вид шутки, но его поняли. Недовольные спорщики замолчали, продолжая искоса бросать друг на друга взгляды до конца обеда.

Как и обещал сосед Матвея – тоже из местных бояр, но помоложе, Авдей Игнатьевич Говоров, – после обеда он отвел Матвея подальше и негромко стал рассказывать о давнем споре двух бояр.

Оба они – и Ряполовский, и Гудовинский – были из древней местной знати, считали себя прямыми потомками чуть ли не князя Вятко и соперничали между собой во всем. Если один из них запрягал тройку лошадей – второй выезжал на шестерке. Если один надевал парчовый кафтан – второй покупал атласный. По числу слуг, по земельным угодьям – они постоянно тщились друг друга превзойти. Ну и по влиянию на царских людей тоже постоянно вели соперничество.

– А уж коли где встретятся – в гостях, в походе, в приказе, – немедленно затеют спор.

С этими сведениями Матвей отправился к Хилкову. Тот внимательно его выслушал и принялся рассуждать вслух:

– Итого, мы имеем: четверых местных бояр – Василия Семеновича Ряполовского, Семена Васильевича Гудовинского, Авдея Игнатьевича Говорова и Никифора Трофимовича Долгина. Еще двое прибывших сравнительно недавно, но их, я думаю, можно не считать.

– Почему ты так уверен? – удивился Матвей.

– Им держаться за воеводу, а не ссориться с ним – он им опора против местных, – рассудил Хилков. – Я бы выбирал из двух спорщиков. На кого из них можно подумать? Мне кажется подозрительным Ряполовский.

– Это потому, что он царя Ивана не уважает, а ты уважаешь? – улыбнулся Матвей.

– Да при чем тут это? – возмутился Хилков. – Просто он мне кажется поважнее, и за ущемление своих древних вольностей – а от воеводы такого ждать было можно – вполне мог и поквитаться.

– А почему Семен Васильевич не мог?

Хилков задумался:

– Полагаю, надо с обоими переговорить. Никого пока нельзя отвергать. Да и двое других, хоть они и не выглядят так важно, вполне могли…

После обеда бояре разбрелись по своим домам – каждый из них имел хоромы в городе, – а воевода снова вызвал к себе Ивана с Матвеем.

– Ну что там стремянный? – спросил он, прохаживаясь по горнице, где слуги разбирали стол.

– Да вот, – Хилков оглянулся на Матвея, – мы пришли к выводу, что он не виноват. Хотя, похоже, знает, кто виноват.

– Так пусть скажет!

– Не скажет, – покачал головой Хилков. – Боится.

– Кого боится? Он же в порубе у нас сидит!

– За дочь свою боится, за жену. Как видно, замешан в деле кто-то из сегодняшних твоих гостей.

– О как! – опешил Федор Васильевич. – Чтобы такими обвинениями кидаться, нужны веские основания. С какой стати я возьму знатного боярина в оковы?

– Погоди пока чинить расправу, – остановил его Хилков. – Мы все выясним и тебе доложим.

– Ну ступайте, – отпустил их воевода. – Да держите себя в руках! Помните о чести их рода, да и о своей не забывайте.

Заметив пренебрежительное выражение лица Хилкова, воевода продолжил:

– Вот ты, Иван, посмеиваешься над тем, что бояре меряются своей родовитостью. Но что такое родовая честь – ты ведь, наверное, знаешь? Чем выше чин, тем больше спрос – вот в чем дело. Иной дьячок, выскочив из подьячих в приказные служащие, строит из себя боярина, кичится своим местом да просителей взашей выгоняет. А кто на него управу сыщет? Только тот, кто выше его чином. Потому тут, конечно, сложно высчитать, кто кого выше и на какое место может быть поставлен, но зато и блюдет свою честь и свое место куда тщательнее, чем дьяк-выскочка.

– Чем выше чин, тем больше цена неверного деяния, – возразил Хилков. – И уж коли боярин честь свою забыл да убийством царского слуги руки замарал – тем сильнее его позор будет.

– Вот потому и вам важно не ошибиться, – напутствовал их Федор Васильевич.

Выйдя от воеводы, товарищи переглянулись.

– Думаю, надо еще раз с Потаповым поговорить, – предложил Хилков. – Теперь-то мы ему можем выложить прямо в лицо, что, мол, знаем, кто его запугал, только пусть скажет, кто именно из двоих. А он не скажет – попробуем с дочерью его переговорить.

– А если мы ошибаемся? – возразил Матвей. – Если это какие-нибудь лесные разбойники, что его имению угрожали, вот он их и не хочет выдавать? А мы на боярина напраслину возведем…

– Нет, чувствую я, что мы на правильном пути, – покачал головой Хилков, уже охваченный служебным рвением.

Стремянный встретил их тоскливым взглядом, даже не поднявшись с соломенной подстилки на полу поруба.

– Это Ряполовский? – с ходу спросил Хилков.

Потапов вздрогнул, но промолчал.

– Ты не скажешь – дочь твоя расскажет, – с угрозой продолжал Хилков.

– Настю сюда не впутывайте! – стремянный быстро поднялся на ноги. – Она ничего не знает.

– Тогда говори сам!

Видно было, как стремянный мучительно делает выбор, однако страх восторжествовал, и он улегся обратно на солому и отвернулся к стене.

Хилков хотел было разозлиться, но передумал и вышел, захлопнув дверь.

– Значит, навестим его семейство, – пробормотал он.

– Так ведь он сказал, что те ничего не знают! – возразил Матвей.

– Мало ли что он сказал! Дочь могла что-то видеть, слышать, даже сама не догадывается что. Да и с матерью ее мы еще не разговаривали. В общем, пошли!

Хилков снова торопливо привел себя в порядок и решительно направился в сторону дома стремянного.

Настя, казалось, обрадовалась их появлению, хотя это по их вине отец ее томился в порубе.

– А где матушка твоя? – поклонившись, спросил Хилков.

– Нездоровится ей, – отозвалась Настя. – Но, Бог даст, завтра встанет.

– Жаль. А скажи, Настасья Дмитриевна, – уважительно обратился к ней Иван, – не приезжал ли к вам боярин Ряполовский?

Девица удивленно подняла брови:

– Нет, не слыхала. Ну, вернее, имена всякие слыхала, но чтобы гостя так называли, – не помню.

– А боярин Гудовинский? – вставил Матвей.

– Нет, тоже не вспомню.

Хилков растеряно переглянулся с помощником.

– Ну ладно, благодарствую и на том.

Он с явной неохотой покинул дом стремянного; впрочем, Матвей подозревал, что ему больше хотелось повидать его дочку, чем узнать что-либо о деле.

– Может, самого Ряполовского навестим? – предложил Матвей.

– А что мы ему скажем? Тут нужен предлог какой-то… Он ведь тебя о Троицком монастыре расспрашивал – может быть, ты скажешь, что хочешь чем-нибудь поделиться?

– Чем же я могу с ним поделиться? – пожал плечами Матвей. – Я и сам плохо то время помню…

За разговорами они вернулись к воеводе, где на дворе постельничий с двумя помощниками просушивал, проветривал и окуривал вонючим дымом ковры и перины из спальни Матвея.

– Скажи, – обратился к нему Хилков, – а где покойный воевода такие ковры взял?

– Так ведь ему их Василий Семенович Ряполовский подарил, в знак уважения, – отозвался старик.

Хилков обрадованно повернулся к Матвею:

– Вот тебе и предлог зайти к боярину!

– Что-то я не пойму, какой тут предлог, – отозвался Матвей ворчливо.

– А что, ежели я такой же себе захочу? – предположил Хилков. – Пусть с купцом сведет, цену скажет…

Боярин Ряполовский выстроил себе хоромы на самом берегу реки, откуда открывался вид на всю округу. Где-то вдалеке терялись холмы и леса, за которыми скрывалась дорога на Москву; направо и налево уводила речная нить, петляя между отмелями, а прямо возле ограды начинался спуск к воде по крутому обрыву.

Несмотря на то, что принимал Ряполовский их в своей светелке, он был одет по-дорожному, при сабле, как будто только что откуда-то приехал или куда-то собирается. Выслушав гостей, боярин пытливо и недоверчиво оглядел их с ног до головы и покачал головой:

– Не пойми меня превратно, Иван Андреевич, но, боюсь, тебе такой ковер не по плечу будет.

– Это почему? – взвился Хилков.

– Да вот, смотрю я на тебя и размышляю, сколько тебе отец твой на содержание выделяет.