– Да, кутить любил, – признал второй. – А напьется, так ни одной бабы не пропустит, чтобы не приставать, и ни одного мужика, чтобы морду не набить.

– Однако ж, – возразил первый, – и сам он по пьяни в морду получал, и надо отдать ему должное, никогда суда и правежа не требовал.

– Так понимал, наверное, что старший брат не на его сторону станет, потому и не требовал, – рассудительно заметил второй.

– Значит, говорите, на поминки всех звали? – уточнил Матвей.

– Всех, всех, так что и ты заходи, боярин, коли пожелаешь.

Хозяйка была уже дома, когда Матвей вернулся, и у нее сидела соседка.

– Да у тебя гость! – Соседка поднялась, окидывая Матвея шаловливым взглядом и набрасывая на волосы платок, лежавший на плечах.

– Постоялец, – отозвалась хозяйка без охоты. – Вчера вечером приехал, да уж ночь, почитай, была. Промок, устал, измаялся, вот и пустила.

– Ну постоялец-то ничего, уже не уставший. – Соседка – молодая женщина, но старше Матвея лет на десять – вновь скользнула по нему взглядом. – Так я пойду, не буду вам мешать. Ты вечером на поминки пойдешь?

– Не пойду. Своих дел хватает.

После ее ухода хозяйка в сердцах плюнула ей в след:

– Вот ведь теперь всем растреплет, что у меня молодой парень остановился.

– Не переживай. – Матвей чувствовал себя неловко. – Может, я сегодня и съеду.

– Да живи, чего уж теперь, – махнула она рукой. – Всем болтать не запретишь. А уж верить али нет тому, что говорят, – это дело того, кто слушает, а не того, кто болтает.

– А что не хочешь на поминки идти? – уточнил Матвей.

– Да не помяну я добром покойного. Усоп он, и слава Богу, скажу. Он ведь и ко мне, зараза такая, приставал пару лет назад, все говорил – тяжко мне без мужика.

– А коли так его не любят у вас – верно ли, что сам с коня упал? – Матвей вдруг вспомнил рассказы Хилкова. – Может, помог кто?

– Ну, про то я не ведаю, – отмахнулась тряпкой хозяйка. – Это ты у тех, кто там был, спрашивай. Хотя, наверное, желали ему, чтобы он шею свернул, многие. Вот оно и получилось так… – Она замерла посреди избы с тряпкой в руках, точно забыв, что делала, и уйдя куда-то глубоко в воспоминания.

Как стало смеркаться, к распахнутым воротам имения потянулись ручейки гостей.

Усадьба слажена была добротно. Справа и слева от ворот высились башенки со светелкой, потом шли крытые переходы, соединявшие башенки с главными хоромами, уступчатыми тремя ярусами, вздымавшимися прямо против входа. Вокруг разместились амбары, овины, сенники, где-то позади – судя по доносящемуся оттуда ржанию – примыкала к терему конюшня.

В горнице хозяина собрались, наверное, почти все взрослые жители деревни и почти все родственники, проживавшие на доступном за два дня расстоянии. Родственников расположили на хозяйском конце стола, поставленного в виде буквы П, за короткой ее перекладиной, а многочисленные гости расселись кто как на двух длинных, причем и мужеского, и женского полу вперемешку, что было обычно для простых селян, но редкостью в боярских покоях, стремившихся соблюдать цареградские обычаи.

Матвей намеревался усесться на нижнем конце стола, но Феофан его разглядел и с поклонами препроводил к хозяйскому столу.

– Ты кто будешь? – спросил его хозяин. – Феофан называл тебя, да что-то я твоего имени не упомню.

– Я от друга твоего, Михаила Борисовича Шеина, – Матвей приложил руку к груди и слегка поклонился. – Матвей Темкин.

– Что ж он, проведал о моем горе? – удивился Григорий Алексеевич. – Ты ведь выехал, верно, еще до того, как оно приключилось?

– Нет, Михаил Борисович о том не знал, но вспоминал о службе своей с отцом твоим и наказывал, коли буду в ваших краях, к тебе заглянуть, – Матвей почти не приврал в словах Шеина.

– Что ж сразу не пришел? Приняли бы с почетом. Зачем ютиться где-то на краю деревни?

– Поздно давеча приехал, никого будить не хотел. А хозяйка хорошая попалась, – ответил Матвей, чувствуя, что краснеет.

– Он у вдовы Игнатьевой остановился, – громким шепотом доложил Феофан.

– Так бедно у нее, – не заметив намеков Феофана, пожал плечами хозяин. – Ну, присаживайся к столу, помянем рано ушедшего брата моего…

Говорил за столом в основном Григорий Алексеевич. Еще один раз вспомнил ушедшего двоюродный брат их, сидевший по правую руку от хозяина. Покойный не оставил ни жены, ни детей, так что и плакать, кроме двух братьев – родного и двоюродного, – о нем было особо некому. Но про угощение гости не забывали.

– Говорят, в старину считалось неприличным плакать по ушедшему, – вспоминал Григорий Алексеевич. – Да и сейчас священники учат, что горевать не о чем: он уж отмучался, ему позавидовать надо. Но все едино почему-то горько.

– Это мы о себе скорбим, а не о нем, – заметил сидевший рядом Василий Иванович, двоюродный брат хозяина и покойного. – Нам его не хватать будет.

– Наверное, и себя тоже жалко, – согласился хозяин. – Но где-то и несправедливо это. Человек с таким трудом приходит на свет – и так легко его покидает…

– Все под Богом ходим, – вздохнул Василий Иванович. – Вот скажи на милость, какая разница меж тем, кого через два часа повесят, и тем, кто через два часа упадет с коня и сломает шею? Только в том, что один знает, когда его смертный час, а другой нет. А жить им обоим осталось поровну.

– Хочешь сказать, кого казнят по воле царя и кто помрет по воле Божьей – в равном чине пред Богом предстанут? – нахмурился хозяин. – Все ж таки даже царь под Богом ходит, негоже его волю с божьей равнять. Царь судит по людским законам. За что он к казни приговаривает – понять можно. А пути Господни неисповедимы – кого хочет, того к себе и призывает. Царь казнит людей негодных, а Бог порой лучших забирает. Так что нет, брат, разница меж тем, кого постигло людское наказание, и кто своей кончины не ведает, – велика.

Он вновь поднялся с чашей.

– Знаю я, что многие из вас на покойного зуб имели. Не спорьте, – осадил он возмущенный шум с нижних рядов, – о его проделках я знаю побольше вашего, с детства за ним наблюдал. Да, и выпить любил, и подраться, и за девками бегал – все было. Да только с другой стороны вы его не знаете. А как он не раз и не два вместо меня в царское войско ходил – когда я по болести своей не мог явиться? И служил, живота своего не жалея. Беспутный был – правда. Но и широкой души. Не задумываясь, все бы свое отдал – да и отдал все свое, так, что своего ничего не осталось, и жил-то в моем доме, на правах младшей родни… И даже в последний день, когда конь мой заупрямился, мне своего коня уступил. Сам себя считал он хорошим наездником, думал, что справится… Кто ж знал, что так оно все обернется? Может, я теперь и жизнью своей ему обязан. Так помянем душу его, дабы Бог судил по справедливости, видел бы и его недостойные дела, но и достойные не забывал.

И Григорий Алексеевич выпил чашу одним махом.

Гости тоже выпили, помолчали для приличия – а потом снова со всех сторон потянулся гул разговоров.

– Брат наш усопший, – вновь заговорил Василий Иванович, – жил прямо как в Писании заповедано: не заботьтесь о хлебе насущном и будьте как дети. Вот он и промотал все. Где ж тут воля Божия? Или, скажешь, вел себя брат твой правильно, вот и прибрал его Господь к себе?

– Знаешь, как еще говорят? – возразил Григорий Алексеевич. – Что всю остальную жизнь мы распутываем то, что по молодости запутали. Кто боле запутал – тому и жизнь длиннее нужна.

– Так что же, стало быть, и всем так жить следует, как брат наш усопший? – нахмурился Василий Иванович. – Коли ему распутывать ничего не пришлось?

– Можно и так жить, – усмехнулся хозяин невесело. – Может, и не пришлось ему ничего распутывать – другим придется. Я его кормил, мне и расхлебывать. Коли есть те, кто тебя кормить будут, с тебя и спроса нет. Знаешь, как: один трудится день за днем в поте лица и сыт не бывает – а другой заботы не знает. Да, частенько так и выходит.