После переходов и лестниц они наконец поднялись в изложню воеводы, где, по предположению Хилкова, его и нашли.

Войдя, Матвей ахнул. Светелка прямо сияла роскошью. Беленые стены точно светились. Изразцовая голландская печь стояла в дальнем углу, в ногах широкой греческой кровати, застеленной шелковым покрывалом. На стене возле ложа висел ковер, и другой ковер – толстый, судя по вышивке, персидский – лежал у самой кровати.

– Да, богато человек жил, – Хилков огляделся с легкой завистью. – Повезло тебе!

– Можем поменяться, – усмехнулся Матвей.

– Что – привидений боишься? – предположил Иван и на сей раз попал почти в самую точку. – Да не бойся, я так думаю, все-таки не здесь его убили. Нечего его духу тут шляться.

– Да я не боюсь! – вспыхнул Матвей.

После такого меняться стало немыслимо, и он решительно устроился в комнате покойного воеводы.

Среди ночи, однако, что-то его разбудило. Сперва ему показалось, что в комнате ужасающе душно. Он распахнул ставни – за окном, застекленным наборным венецианским стеклом, чернела глубокая ночь. Чуть шелестели листья, где-то стрекотали кузнечики.

Матвей вновь улегся – и понял, что все тело невыносимо зудит. Вскочив, он оглядел постель – и понял, что она кишит клопами.

Клопы, конечно, встречались порой и в проезжих домах, и даже в хоромах – но такого их количества Матвею видеть до сих пор не приходилось. Они явно чувствовали себя в постели воеводы хозяевами, и всякого, собирающегося тут переночевать, рассматривали своей законной добычей.

Матвей сражался с ними до света, пока узкий край восходящего солнца не появился в стекле; тогда, не выдержав превосходящих сил противника, Матвей наконец бежал с поля боя.

Спустившись на двор, он долго смывал с себя следы ночной битвы.

К нему с вышитым рушником подошел постельничий. На лице его читалось участие.

– Что ж вы клопов-то не выведете? – обратился к нему Матвей вместо доброго утра.

Пожилой слуга изобразил на лице торжественную печаль:

– Много раз пытались. Ничего их не берет.

– А как там воевода спал?

– Да он редко там ночевал. Только когда совсем на ногах стоять сил не было. Да и то, чуть свет – на ногах, и все дела какие-то решает. А так все больше в разъездах да по гостям.

– Но откуда у вас взялась эта напасть?

Постельничий с охотой принялся рассказывать:

– Как раз после падения Смоленска появился у нас пан Госевский и занял воеводские хоромы. Узнав, что они отапливаются по-черному, пан заявил, что это дикость и отсталость, и повелел устроить новую печь с голландскими изразцами. Пан, правда, вскоре уехал, а печь осталась, и, когда вернулись наши, новый воевода очень гордился своим приобретением и всем эту печь показывал. Правда, вскоре оказалось, что, когда топили по-черному, было, конечно, смрадно, но зато не водились клопы. Уж не знаю, почему – может, вымораживало их зимой, когда окна после топки открывали, а, может, дыма они не выносили, но только мы от них не страдали. Зато новая печь понравилась не только воеводе, но и клопам, и теперь от них сладу нет. А ломать печь жалко – все-таки дорогая вещь, заграничная.

– Так можно все ковры, всю постель обкурить дымом, – советовал Матвей, которому не улыбалось еще одну ночь провести в обществе клопов.

– Пробовали, – извиняющимся голосом отвечал постельничий. – На пару дней они пропадали, но потом набегали снова. Может, в печи они живут или в полу, но уж все, казалось бы, простукивали и промывали. Лезут откуда-то, проклятые…

– Вы хотя бы на эти пару дней их изгоните, мне больше не надо, – попросил Матвей.

– Как скажешь, боярин, – поклонился слуга, протягивая рушник.

Воевода ждал своих помощников к завтраку.

– Есть успехи? – спросил он Хилкова.

– Пока маловато, – Иван покосился на Матвея.

– Стремянный не подъехал? – на всякий случай уточнил Матвей.

– Люди говорят, видели его в городе. Подойдет, наверное, сегодня. Так на что он вам?

Хилков задумался, говорить или нет, как вошедший стольник объявил:

– Дворянин Дмитрий Потапов просит войти.

– Легок на помине, – покачал головой Федор Васильевич. – Зови.

В горницу вошел невысокий коренастый мужчина лет под сорок, с небольшой, коротко постриженной головой рыжеватого цвета; опушенную шапку он держал в руках. Одет он был в легкую холщовую сряду, подпоясанную простой веревкой: казалось, его поймали где-то на пути на рынок и попросили срочно зайти к воеводе.

– Ну вот вам дворянин Дмитрий Потапов, – указал на вошедшего хозяин. – Можете с ним поговорить.

Хилков и Матвей встали из-за стола одновременно, заходя к вошедшему с разных сторон.

– Дворянин Дмитрий Потапов? – на всякий случай еще раз уточнил Хилков. – Стремянный покойного воеводы Головина?

– Да, я. – Стремянный сжал шапку обеими руками, подняв локти, точно хотел защититься. – А что?

– Вопросы у нас к тебе имеются. Ты ведь отвозил тело хозяина?

– Да.

– И ты нашел его утром?

– Да, я, все верно. В чем дело-то?

– Ну пойдем поговорим. Мы ненадолго, – Хилков на всякий случай поклонился хозяину вполоборота и коснулся локтя стремянного.

С совершенно спокойным видом тот повернулся к выходу – и вдруг стремглав бросился бежать.

– За ним! – прошипел Хилков и сам устремился в погоню.

Стремянный знал дом явно куда лучше своих преследователей. Матвей сбился уже на третьем повороте. Иван вообще не замечал, куда они бегут, глядя только на тень впереди.

Внезапно Матвей замер: стремянный влетел в его – вернее, воеводскую – спальню и захлопнул дверь. Оба преследователя вломились за ним следом, но в изложне никого не было.

Хилков на всякий случай подошел к окну, выглянул туда – на дворе спокойно бродили слуги.

Матвей нырнул под кровать, но, кроме слоя пыли, там тоже ничего не обнаружил.

Озаренный внезапной догадкой, Хилков шагнул к стене, на которой висел ковер, и сдернул его. За ковром обнаружилась небольшая дверца.

Многозначительно посмотрев на спутника, Иван толкнул дверцу и попал в темный переход.

– Как бы он нас там чем-нибудь не двинул по голове, как своего хозяина, – заметил Иван. – Сходи, возьми света.

– Упустим, – возразил Матвей. – Пошли, я первым пойду.

Переход тянулся куда-то вбок и вниз, видимо опоясывая хоромы воеводы. Беглеца давно не было ни видно, ни слышно.

– Кажется, мы уже где-то в подвале, – произнес Хилков позади. Голос его гулко отдался по переходам.

– Пора вылезать, – Матвей поднял руку и нащупал лаз.

Откинув крышку, он зажмурился от ударившего в глаза яркого света. Они вылезли где-то на заднем дворе хором.

– Плохо вы бегаете, – их уже ждал Федор Васильевич. – Ушел бы беглец, кабы не мои люди.

Рядом стоял Дмитрий Потапов, хмурый, со связанными руками, и на всякий случай двое слуг воеводы держали его за плечи.

– Можете допрашивать его, сколько потребуется.

По знаку воеводы пленного потащили в писарскую избу.

Стремянный сидел напротив них на лавке, со связанными руками, и равнодушно смотрел в маленькое окошко.

Писарь с готовностью устроился за столом, с пером в руке, и преданно смотрел на Хилкова.

Матвей старался на пленного не смотреть. Что-то смущало его, хотя то, что говорил Хилков, было разумно и вполне обоснованно.

– Ты, стало быть, и про тайный ход знаешь, – перечислял Хилков, – и к хозяину был вхож во всякое время. И тело его ты нашел. А потом слухи распустил, будто его мужики на охоте подстерегли.

– Не распускал я слухов! – повернулся в его сторону Дмитрий Потапов. – Я понимаю, к чему вы клоните, – он с неприязнью перевел взгляд с Хилкова на Матвея, потом обратно. – Да только чувствовал бы за собой вину – не пришел бы к вам.

– А чего ж убегал?

– Так ведь вы на меня всё свалить решили!

– Я еще ни слова не сказал о твоей вине, когда ты в бега бросился, – возразил Иван. – Стало быть, либо сам виноват, либо скрываешь что-то. Коли виноват – так я все равно докопаюсь, и получишь ты наказание, какое заслуживаешь. А коли не виноват – так не хочешь помочь, и за то можешь и плетей вкусить!