– Коли в спальне нашли – так с чего взяли, что его мужики порешили? – удивился Иван.
– Так ить… – Конюх задумался, но ненадолго. – Его ведь не после сна нашли. Он уж проснулся, но была у него привычка с самого раннего утра дела прямо в изложне решать.
– А что жена на это говорила? – сдерживая усмешку, нахмурился Хилков.
– Так жена у него в имении осталась, он там наездами бывал.
– То есть жил один? – уточнил Иван на всякий случай.
– Один как перст, – конюх для убедительности зачем-то предъявил распроссчикам свой палец.
– Кого же он в изложне принимал?
– Так вот как раз явились к нему просители из деревни. Потом ушли. А к нему заходят – а он мертвый, – конюх перекрестился, а потом на всякий случай поплевал через левое плечо.
– И что, нашли тех мужиков?
– Нет. И челобитной от них, по которой воевода-то их принимал, тоже не сыскали.
– Понятно. А кто же был с воеводой, когда его нашли?
– Да я не упомню. Меня-то там не было, – честно признался Тихон.
– Ну будь здоров, добрый человек! – простился с конюхом Иван и в сопровождении Матвея отправился в писарскую избу.
– Ну как такое может быть? – удивлялся Матвей. – Не может же быть, чтобы разом воеводе и в лесу голову проломили, и в спальне?
– Очень просто, – пожал плечами Хилков, обретая былую уверенность. – Никто ничего толком не знает, все что-то слыхали, остальное додумали, а уж что слышали, что додумали, теперь сами не разберут. Так что вполне может статься, что и не в спальне, и не в лесу, а где-нибудь в подвале ему голову проломили.
Он посмотрел на Матвея пристально.
– А может, и не мужики.
– Что ты хочешь сказать? – не понял Матвей.
– А то, что никто из тех, кого мы расспрашивали, сам при том не присутствовал. Но знает от кого-то. И что мужики взбунтовались и воеводу убили – тоже кто-то слух пустил. При том что были ли какие-то мужики, что с воеводой повздорили, или нет – никто не знает. И я так понимаю, есть два слуха. Один – что мужики взбунтовались и убили воеводу, когда он на охоту поехал. И второй – что нашли его в спальне. Ясно, что никто бы бунт учинять в хоромах не стал – отсюда и живым бы не ушел. И скорее всего, правда – что нашли его в спальне. А вот кто пустил слух, будто с охоты его принесли уже мертвым, – он-то и причастен к злодейству.
– А почему тогда постельничий считает, что его принесли из леса? Он-то уж должен бы знать, что в опочивальне хозяйской происходило!
– Ну тогда, вероятно, я прав, и про спальню тоже слух пустил кто-то. И вот этот-то человек нам и нужен.
– Разумно, – согласился Матвей.
– Надеюсь, хоть про голову правда, – с надеждой сказал Хилков. – А то окажется, что умер человек сам, от старого недуга, а мы приехали, розыск учиняем, как дураки…
Они подошли к писарской избе, где создавались наказы, памятки, челобитные, расспросные листы и прочие грамоты, совершенно непонятно зачем нужные в обычной жизни, но без которых никакое государство не мыслит своего существования.
Писарь – сутулый мелкий дьячок, еще молодой, но уже лысеющий, сидевший за большим, заваленным грамотами столом у окна – вскочил и поклонился прибывшим боярам.
– Приветствую вас, господа, – в голосе его, однако, большого почтения не чувствовалось.
– Скажи-ка нам, – Хилков вполоборота уселся на лавку возле стола писаря, – друг мой, а что, расспрашивали кого-то по делу о смерти воеводы Головина?
– А как же, – писарь бросился обратно к столу, зашелестел бумагами, что-то разыскивая. – Многих опрашивали, и расспросные листы составляли. Вот они, – он протянул Хилкову пачку листов потрепанной бумаги.
– Скажи, – Хилков уже углубился в чтение и говорил, не поднимая головы, – а кто из слуг старого воеводы уехал?
– Так ведь… – Писарь задумался. – Слуги-то все на месте. Они все не головинские, а воеводские, то бишь государевы люди. Вот токмо он стремянного своего привозил, так тот уехал вместе с телом покойного воеводы, повез в его вотчину хоронить.
– А стремянный у него кто?
Писарь опять пошелестел бумагами.
– Дмитрий Михайлов сын Потапов, дворянин. К слову, из нашей волости, с запада. У него поместье неподалеку от Клушино.
– Вот как! – Хилков оторвался от чтения и поглядел на писаря. – А сам-то Головин откуда?
– Он откуда-то из новгородских или псковских бояр. Надо посмотреть, – он хотел опять полезть в записи, но Иван его удержал.
– А почему Головин своих слуг не привез?
– Так ведь тут, когда поляки три года назад подступали и государь нового воеводу прислал, ему не до того было, чтобы стряпух да постельничих тащить, он и взял местных. А потом как-то прижились, понравились они ему.
– Значит, из его людей был один стремянный, и тот тоже почти местный? – еще раз уточнил Хилков и поднялся. – Благодарю за службу.
Писарь опять вскочил, кланяясь, а Хилков потащил Матвея к выходу из избы.
– Ну что там в записях было? – спросил Матвей, когда они вышли за дверь.
– Да там ничего особенного, – отмахнулся Хилков. – Никто ничего не видел, не знает, не помнит… А вот что стремянный – тоже местный, но уехал, да еще провожать тело убиенного…
– Что ж тут такого? – возразил Матвей. – Стремянный – ближайший человек для любого боярина.
– Вот именно, – Хилков таинственно понизил голос. – Сам подумай, кому еще проще всего и подстеречь воеводу в нужное время, чтобы не заподозрили, – и потом слухи пустить? Кто же не поверит человеку, с которым воевода приехал? А вот хоть он и местный, но уехал и назад не вернулся…
– Но на что это ему?
– Ну мало ли… – Хилков пожал плечами. – Я так думаю, надо нам этого стремянного найти да расспросить. До Клушина дня два пути; мы могли бы завтра поутру выехать и послезавтра уже добраться к вечеру.
Они отправились к воеводе, руководившему слугами, затаскивавшими добро нового хозяина и расставлявшими его по хоромам. Впрочем, добра, привезенного Федором Васильевичем, было немного, и больше его волновало, что делать с наследием воеводы прежнего, а также где кого разместить.
– А вот и вы! – приветствовал он представителей Особого сыска. – Что-нибудь уже накопали?
– Да нам, как видно, придется уехать дней на пять, – Хилков переглянулся с Матвеем.
– А зачем, коли не тайна?
– Надо нам навестить бывшего стремянного Головина, у него имение под Клушиным. Дмитрия Потапова.
– Так он третьего дня сам прибыть сюда должен, – вспом-нил воевода. – Я ведь разослал весточки всем, кто с прежним воеводой служил – и избранным дворянам, и сотникам, и стольникам, – чтобы прибыли да со мною службу продолжили. Ну и этого вспомнил. А на что он вам?
– Да вот как приедет, так и поговорим, а до того уволь, – отказался от разговора Иван.
– Как знаете. Надо мне вас пока разместить где-нибудь. Сам-то я человек походный, но привык жить на широкую ногу, и чтобы гости мои ни в чем недостатка не знали. Тебе, Иван, предлагаю светелку в правом крыле, над поварней.
Иван поклонился.
– Сам я займу горницу над повалушей. А тебя могу поселить в бывшей изложне воеводы, – предложил Федор Васильевич Матвею.
В душе Матвея схватились страх и стыд: страх ночевать в комнате, где умер воевода, – и стыд признаться, что он боится. В конце концов стыд победил, и Матвей равнодушно кивнул:
– Как скажешь.
– А сам ты почему спальню воеводы не займешь? – спросил Хилков.
– Да ну нет, она уж больно далеко от входа, – отмахнулся воевода. – Пока встанешь да до крыльца доберешься – время обеда подступит. Вы гости, вам торопиться не надо, а мне в дела пора вникать.
Хилков выразительно посмотрел на Матвея.
– Вот мы тогда сейчас и поселимся, где ты нам указал.
Он почти силой потащил приятеля в сторону воеводской спальни.
– Ты понимаешь, что, коли она так далеко от входа, любой входящий должен был десять раз на глаза всем слугам попасться? – негромко спросил он.
– Да, и коли там обычно тихо – так и шум не могли не услышать, – согласился Матвей.
